«Новая Ялта» и «Большая Тройка»: как стоит рассматривать саммит в Шэньчжэне и его глобальную роль?

О восприятии первой трехсторонней встречи лидеров России, Китая и США и ее значении, вероятных действиях Дональда Трампа после Шэньчжэня, а также новых перспективах урегулирования украинского конфликта «Моноклю» рассказал политолог, старший преподаватель МГИМО МИД России Алексей Зудин.

Политолог, старший преподаватель МГИМО МИД РФ Алексей Зудин
Читать на monocle.ru

— Алексей Юрьевич, безусловно, большое лучше видится на расстоянии – но что можно сказать уже сегодня о состоявшемся 19 ноября в китайском Шэньчжэне трехстороннем саммите Москвы, Пекина и Вашингтона и его возможных последствиях?

— Здесь принципиальные оценки уже прозвучали, и к этим принципиальным оценкам можно только присоединиться – это встреча действительно исторического значения. 

Дальше открываются самые различные возможности, самые различные варианты, самые различные риски. Этих рисков много, но, тем не менее, был сделан очень важный шаг. А именно шаг на пути утверждения нового полицентрического миропорядка.

На что в этой связи хотелось бы обратить особое внимание? Сейчас текущее восприятие Шэньчжэня определяется двумя тесно связанными образами: «новая Ялта» и «Большая Тройка». 

Здесь нужно обратить внимание на то, кто больше всего говорит, а, точнее, даже кричит о «новой Ялте» и пугает себя и других ее призраком. Это европейцы, это киевский режим, это демократы в Соединенных Штатах и это мейнстримные СМИ, которые все еще контролируются глобалистскими элитами.

Данное обстоятельство побудило президента России Владимира Путина на недавно прошедшей пресс-конференции защитить наследие Ялтинской конференции в международных отношениях и напомнить, что речь шла не о разделе мира, а об утверждении принципов политического реализма и способности мировых лидеров договариваться и согласовывать свои действия. 

В то же время нужно подчеркнуть, что при всем непреходящем значении ялтинских соглашений «новой Ялты» не будет. В становящемся полицентрическим миропорядке список центров принципиально открыт, как и список кандидатов на роль таких центров. Помимо России, Китая, Соединенных Штатов, – мы все это знаем, – есть еще Индия, ЮАР, Бразилия, поднимающаяся Индонезия: список, наверное, можно продолжить. 

— А что можно сказать о втором упомянутом Вами образе?

— Образ «Большой Тройки», который также активно используется в текущих попытках осмысления Шэньчжэня, нельзя считать бесспорным просто потому, что в этой «Большой тройке» устойчивы только две фигуры, чего нельзя сказать о третьем участнике. Дуэт Россия-Китай – это политическая реальность. А вот образ «Большой Тройки» – это пока виртуальное образование.

Реальная формула Шэньчжэня выглядит по-другому: скорее, это формат «2+1». 

Конечно же, превращение «Большой Тройки» из виртуального политического образования в реальное – это в высшей степени желательная перспектива. Другое дело – возможность реализации этой перспективы, и, в том числе, существование тех препятствий, которые, как представляется, стоят на этом пути.

— Например, препятствия, которые может поставить следующий глава Белого дома?

— Дело здесь, во-первых, даже не в том, как поведет себя новый президент Соединенных Штатов, который неизбежно придет на смену Дональду Трампу. Главный вопрос на самую ближайшую перспективу – это то, как будет вести себя сам Трамп после Шэньчжэня. На эту тему уже высказывались определенные предположения, которые представляются, в общем-то, достаточно обоснованными. 

Дональд Трамп в настоящее время – это президент последнего срока. В особенности после появления ограничений во внутренней политике, связанных с итогами промежуточных выборов в Конгресс (и не только в Конгресс), он, скорее всего, сосредоточится на политике внешней. 

Его активизация на внешнеполитическом направлении предположительно будет во многом определяться тем, что Трамп будет думать о своем наследии, о том, как и с чем именно он войдет в американскую историю. Мы знаем, что обретение Дональдом Трампом исторического бессмертия при помощи Нобелевской премии не состоялось – но его желание не исчезло, оно никуда не делось. 

И те действия Дональда Трампа, которые мы наблюдали, позволяют предположить, что после провала Нобелевского проекта Трамп выбрал путь на гору Рашмор. Это, как известно, точка на географической карте Соединенных Штатов, где находится известный мемориал с изображениями великих американских президентов – тех, чье величие признано и никем не оспаривается. 

При этом важно, что этот путь, а именно путь на гору Рашмор, выбрал человек, которого в американских элитах по-прежнему многие считают выскочкой. И это означает, что ему необходимо находить точки совместимости с этими элитами. 

Кроме того, следует, на мой взгляд, учитывать, что Трамп думает не только о своем месте в истории, но и о судьбе своего клана, семейного и политического, после того, как он уйдет из власти. Одна из задач, которые предположительно будет решать Трамп после Шэньчжэня в ходе своего оставшегося двухлетнего срока это необходимость интеграции своего клана в американский истеблишмент. 

И это задает определенные рамки той активности, тех действий, которые Трамп будет предпринимать, прежде всего, во внешней политике.

— Как можно оценить шансы такой деятельности главы Белого дома оказаться результативной?

— После того как Трамп вернулся к власти, он предложил амбициозную программу, которая содержала новые подходы как во внешней, так и во внутренней политике. Итогом первых двух лет можно считать, что многие его подходы во внутренней политике оказались неудачными. Они не принесли тех результатов, на которые Трамп рассчитывал. 

Что касается подходов во внешней политике, они в большей степени оказались реализованными. В частности, одним из примеров можно считать новую доктрину национальной безопасности, которая была принята при Трампе и в которой по-новому были зафиксированы внешнеполитические приоритеты Соединенных Штатов.

Прежде всего, – что имеет непосредственное отношение к нам, – это то, что Россия для Соединенных Штатов перестала считаться в качестве главной угрозы. Это создает определенное пространство для маневра, определенную возможность для хотя бы минимальной нормализации двусторонних отношений. 

Но в отношении реализации внешней политики Трампа возникает вопрос: хватит ли у Трампа и его команды политической силы и компетенций, чтобы реализовать эти подходы на практике? 

Можно вспомнить, по крайней мере, два случая, которые могут свидетельствовать об утрате Трампом и стратегического видения, и необходимой политической силы для того, чтобы реализовать свои новые подходы. 

Во-первых, у Трампа была возможность превратить вовлечение Соединенных Штатов в конфликт на Украине в «войну Джо Байдена», о чем он очень часто говорил, но сделать это в конечном счете так и не смог. 

Да, Трампу удалось дистанцироваться от участия в украинском конфликте, и Россия ему в этом активно, хотя и неявно, помогла. Но, тем не менее, вовлеченность остается. А вместе с тем Трамп, сам того не желая, унаследовал конфликт на Украине от Байдена. 

И теперь неблагоприятная для киевского режима военно-политическая динамика будет обращаться противниками против Трампа. Так что его ждут обвинения по итогам тех миротворческих усилий, которые он предпринимает, и как можно надеяться, продолжит предпринимать; его ждут обвинения в том, что он «потерял Украину».

Есть и второй пример, – а он не менее драматический, как мне представляется, – у Трампа была возможность благоприятного для него выхода из войны с Ираном. Это можно было сделать на первом этапе войны после того, как совместные удары США и Израиля по Ирану привели к тому, что Ирану был нанесен огромный ущерб: кадровый, военный, экономический и моральный. Как мы знаем, Трамп этого не сделал – не смог сделать или не захотел. 

И это все создает определенные ограничения в отношении способности образа виртуальной «Большой тройки» превратиться в политическую реальность из формулы Шэньчжэня «2 +1».

— В рассадке за круглым столом в Шэньчжэне не было места европейцам – однако они обращали на проходившее мероприятие самое пристальное внимание. Что, по вашему мнению, сулит проведенный саммит Европе и поддерживаемому ей Киеву? И как он может сказаться на процессе урегулирования украинского конфликта?

— Мы знаем, что Европа сама виновата в том, что она отсутствовала на встрече в Шэньчжэне. Причем Европа проделала достаточно долгий путь для того, чтобы не попасть в Шэньчжэнь, не попасть за стол, который собрал вокруг себя ведущих мировых лидеров. С этим связана во многом истерическая реакция европейских лидеров на то, как протекали переговоры между Путиным, Си и Трампом.

Но я хочу обратить внимание на то, что Украина была предметом этих переговоров – прежде всего переговоров между Владимиром Путиным и Дональдом Трампом. Украина также присутствовала в ходе обмена мнениями в трехстороннем, формате; Европа там тоже была – как тема. 

За несколько дней до начала переговоров в Шэньчжэне Дональд Трамп сообщил о том, что формат переговоров по мирному урегулированию на Украине расширяется. В расширенном формате будут обсуждаться вопросы архитектуры европейской безопасности – это был в значительной степени неожиданный для европейцев поворот, поскольку речь идет о том вопросе, который Россия с самого начала ставила активно и открыто.  

Для мирного разрешения конфликта на Украине необходимо работать по первопричинам конфликта и необходимо учитывать законные интересы безопасности России. И тот факт, что Трамп дал отмашку на то, чтобы включить эти вопросы в повестку мирного урегулирования вокруг Украины, стал настоящим триумфом внешней политики России. 

Это то, чего Россия добивалась с самого начала. 

Кроме того, это позволяет предположить, что политическая линия Трампа в отношении европейцев приобретает, скажем так, дополнительную конфигурацию. Раньше, если отбросить частности, речь шла о том, чтобы заставить европейские страны больше платить за свою безопасность, увеличить оборонные расходы, соответственно, снизить нагрузку на Соединенные Штаты. Так или иначе, Трамп хотя бы частично, но добился этой цели.

Теперь, похоже, Соединенные Штаты хотят сделать второй шаг: заставить Европу признать свою долю ответственности за собственную безопасность не только в плане военных расходов, но и в более широком военно-политическом плане. А именно вовлечь их в переговорный процесс, связанный с попытками украинского урегулирования, в переговорный процесс с Россией и тем самым возложить на них часть ответственности за исход этих переговоров.

Нам известно, что в настоящее время большая часть европейских лидеров абсолютно не готовы участвовать в таких переговорах конструктивным образом. Ничего, кроме стремления нанести поражение России и нежелания обсуждать какие-либо изменения в европейской архитектуре безопасности, это большинство не имеет. Их повестка старая. 

Новым, как мне представляется, важным моментом является то, что в европейской партии войны возникли трещины. И одной из таких трещин, достаточно важной, был коллективный звонок руководителей Финляндии и Норвегии Владимиру Путину и достаточно длительная беседа с ним по телефону.

— Но все же Александр Стубб и Йонас Гар Стере представляют, как видится, европейское меньшинство.

— Да, это меньшинство. Но, тем не менее, это меньшинство появилось. 

Скажем даже так: с учетом того, что и раньше были отдельные европейские лидеры, которые были реалистически настроены в отношении России: это был [бывший премьер-министр Венгрии Виктор] Орбан, это был и остается [премьер-министр Словакии Роберт] Фицо, список таких лидеров расширился.

И, делая попытки втянуть, включить Европу в переговорный процесс по Украине, Трамп, как можно предположить, будет предпринимать усилия к тому, чтобы список таких договороспособных лидеров расширился, а политический вес тех, кто демонстрирует, по крайней мере, элементарную конструктивность, повысился.

Известно, что, как было недавно заявлено, Россия по дипломатическим каналам направила европейским лидерам приглашение прибыть в Москву и изложить свое видение по поводу и перспектив украинского регулирования, и в отношении вопросов, связанных с архитектурой безопасности в Европе. 

В этой связи я хотел бы обратить внимание на еще один момент. Возможно, он неважен, возможно, он случаен, но, тем не менее, он примечателен. Недавно в печати появились воспоминания прошлого президента США Джо Байдена. И в тех фрагментах этих мемуаров, которые попали в средства массовой информации, содержатся два любопытных момента.

Во-первых, это негативные характеристики президента Украины Владимира Зеленского, которые способствуют дегероизации его образа, переводят его в немного другую категорию. И второе, самое, на мой взгляд, главное: если верить этим сообщениям СМИ, Байден признает, что расширение НАТО стало, по крайней мере, одной из причин ухудшения отношений с Россией. Я бы тоже учитывал этот момент.

Да, это не связано напрямую с позицией европейских лидеров и по архитектуре безопасности в Европе, и по украинскому урегулированию. Но, тем не менее, это все-таки, хотя бы и слабый, но все-таки признак того, что политический реализм в оценках ситуации в мире начинает хотя бы частично возвращаться в западные элиты.