Экономика следующих нескольких лет будет строиться не вокруг вопроса «где дешевле производить», а вокруг вопроса «какие стадии цепочки мы контролируем, что в цепочке мы создаем самостоятельно»
В первой четверти XXI века мир стал свидетелем редкой по масштабу трансформации: промышленность снова оказалась главным полем геоэкономической конкуренции. Китайская Народная Республика за этот период сумела сделать то, что долгое время считалось невозможным: не просто нарастила выпуск высокотехнологичной продукции, но выстроила комплексные, глубокие, завершенные цепочки создания ценности в контуре национальной экономики. В отличие от традиционной логики глобализации, где каждая страна занимает один или два звена в распределенной производственной сети, китайская стратегия была ориентирована на то, чтобы собрать цепочку целиком — от сырья и материалов до компонентов, сборки, сервисов и инженерных центров. Такой подход все чаще называют идеологией комплеционизма — стремления контролировать не отдельные предприятия, а саму архитектуру производственного контура и каждое звено цепочек создания ценности высокотехнологичных продуктов.
Одним из ключевых инструментов этого курса стал институционально выстроенный трансфер технологий с помощью совместных предприятий с носителями технологий. Китай десятилетиями использовал модель, по которой иностранные компании получали доступ к рынку в обмен на локализацию компетенций (модель «рынок в обмен на технологии»), подготовку инженеров и технологов и развитие местных производственных команд.
На практике это означало системное, постепенное накопление интеллектуального и технологического капитала: сначала освоение сборочных операций, затем производство компонентов и материалов, а позже — собственные инженерные школы и конструкторские коллективы. В результате страна прошла путь от периферии глобальных производственных цепочек до технологического ядра целых отраслей. Китай рос не только потому, что производил больше, но в первую очередь потому что производил глубже.
Этот опыт подводит к метафорам «страна инженеров» и «страна юристов», которые увлекательно развиваются в книге Дэна Ванга Breakneck: China's Quest to Engineer the Future, номинанте на премию FT Book of the Year.
В 2002 году, пишет Дэн Ванг, все девять членов Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК имели инженерное образование. Си Цзиньпин изучал химическое машиностроение в университете Цинхуа. Пять из последних десяти президентов США окончили юридические факультеты; как минимум половина членов Конгресса имеют юридические степени. Далее автор книги сравнивает скорость строительства железных дорог в Китае и США: линия Пекин — Шанхай длиной около 800 миль (1300 км) была построена за три года (2008–2011) и стоила 36 млрд долларов. Аналогичный проект в Калифорнии, начатый в 2008-м, спустя 17 лет после одобрения оценивается в 128 млрд долларов и до сих пор не запущен на основном участке. Факты об управленческих элитах, сформированных преимущественно из инженеров либо из юристов, и о различиях в скорости и масштабе реализации крупных проектов в странах с разными профессиональными традициями власти в Breakneck изложены последовательно — и автор недвусмысленно показывает их взаимосвязь.
В Китае инженер и технолог остаются центральными фигурами промышленной экосистемы — носителями процессного знания, проектной культуры и способности превращать идеи в физические системы. В США же ключевая роль все чаще принадлежит юристам, консультантам и управляющим капиталом, и стоимость создается не в цехе и конструкторском бюро, а в зале заседаний совета директоров или инвестиционного фонда. Американская модель сильна в защите интеллектуальной собственности и в финансовой архитектуре инноваций, китайская — в скорости развертывания мощностей и способности к промышленной мобилизации. В эпоху повышенной турбулентности близость инженеров к производству и управлению национальной экономикой становится все более сильным конкурентным преимуществом.
Разница ярко проявилась на примере рынка электромобилей. Китай за десятилетие выстроил полный контур отрасли — от производства батарей до силовой электроники, сервисных экосистем и локальной сборки. Новые заводы появлялись в течение двух–трех лет, продуктовые линейки обновлялись темпами, недоступными для более инерционных экономик. В США и Европе аналогичные проекты нередко растягивались на пять–семь лет, упираясь в регуляторные согласования, сложные процедуры распределения ответственности и попытки договориться в разорванных цепочках поставок. В итоге Maextro S800 от Huawei, роскошный седан, выпущенный в мае 2025 года по цене около 98 тыс. долларов, теперь продается в Китае лучше, чем любой другой автомобиль стоимостью выше 100 тыс. долларов. В их число входят Porsche Panamera, Mercedes-Benz S-Class и BMW 7 Series. Не один из них. Все, вместе взятые. В период с ноября 2024-го по октябрь 2025 года три китайских бренда (BYD, Wuling и Geely) получили разрешение правительства на запуск 83 новых моделей легковых автомобилей. Volkswagen получил разрешение на шесть моделей. Nissan — на две. Один только BYD запустил больше моделей, чем большинство западных автопроизводителей в целом.
Китайские бренды в настоящее время контролируют почти 90% рынка электромобилей Китая. Немецкие автопроизводители, несмотря на массовое местное производство, занимают в совокупности лишь 5% этого рынка. Доля Китая в мировом производстве новых энергетических транспортных средств достигла в 2025 году 68%.
Сегодня развитие промышленности — это не столько вопрос «технологической гениальности», сколько вопрос институциональной скорости и управляемости цепочек. Там, где весь производственный контур территориально и организационно связан, инновация быстрее превращается в готовый продукт. Там, где значимые стадии вынесены за пределы страны, замедляется не только производство, но и процесс обучения и развития всей экономической системы.
Любопытно, что в большинстве стран за пределами Азии к завершенности цепочек создания ценности долгое время относились как к второстепенному фактору. Исследования концентрировались на торговых потоках, экспорте услуг, финансовых инструментах и позициях в глобальном разделении труда. Уровень локализации стадий, контроль над компонентами, концентрация уязвимостей — все это редко становилось предметом системного анализа. Пандемия, санкционные разрывы и геополитические конфликты показали обратную сторону этой модели: распределенная цепочка — это не только эффективность, но и зависимость. Оказалось, что устойчивость экономики определяется не столько торговым балансом, сколько тем, какие стадии производственного контура контролируются внутри страны, а какие полностью вынесены за ее пределы.
Вторая четверть XXI века, по всей видимости, станет временем, когда конкурировать станут уже не рынки, а производственные архитектуры. Те страны, которые научатся системно управлять цепочками создания ценности, отслеживать их завершенность, выявлять провалы между стадиями и целенаправленно локализовывать высокотехнологичные переделы, получат шанс ускорить экономический рост и сократить структурные риски. Речь не идет о закрытости или автаркии, а наоборот, о разумной и управляемой связанности с внешним миром, где трансфер технологий и партнерские производственные программы становятся не эпизодическими проектами, а частью долгосрочной индустриальной стратегии.
Экономика следующих нескольких лет будет строиться не вокруг вопроса «где дешевле производить», а вокруг вопроса «какие стадии цепочки мы контролируем, что в цепочке мы создаем самостоятельно». Те, кто сумеет соединить инженерную культуру, технологические партнерства и стратегическое управление цепочками создания ценности, выйдут из следующей четверти века не проигрывающим рынком потребителей чужих технологий, а центром создания собственных сложных систем и высокотехнологичных продуктов.
Опыт Китая в первой четверти XXI века показывает: быстрое развитие экономики стало возможным не столько благодаря дешевой рабочей силе или масштабам производства, сколько благодаря системному контролю над цепочками создания ценности. Китай не просто увеличивал выпуск — он последовательно выстраивал завершенные производственные контуры внутри страны, наращивая инженерные компетенции, технологическую зрелость и управляемость цепочек поставок.
Этот опыт учит простому, но фундаментальному принципу: экономический суверенитет и устойчивый рост формируются там, где предприниматели с помощью государственной системы контролируют ключевые стадии производственного контура — от технологий и производства компонентов до создания конструкторско-технологической документации, сборки и жизненного цикла продукта.
И если страны хотят построить сильную промышленную экономику во второй четверти XXI века, им необходимо сместить фокус — от торговли и распределения к созданию технологий, компетенций и производственных экосистем.
Если вы хотите создать экономику, основанную на сильной, конкурентоспособной промышленности, — рецепт уже отработан.
Во-первых, развивайте совместные предприятия и технологические партнерства. Не ради формальной локализации, а ради передачи знаний, инженерных практик и производственной культуры. Важно на основании таких партнерств выращивать внутри страны собственные конструкторские, технологические и проектные школы — именно они превращают импорт технологий в национальные компетенции.
Во-вторых, создайте систему индикаторов завершенности и глубины цепочек создания ценности. Необходимо понимать, какие стадии уже локализованы, какие отсутствуют, где экономика уязвима, а где формируется стратегическое преимущество. На основе такого анализа федеральное и региональное управление могут целенаправленно привлекать инвесторов в пустующие звенья цепочек, формировать портфели индустриальных проектов и создавать условия для появления новых предпринимательских ниш. Введите в систему управления регионами КПЭ развития цепочек создания ценности. Агрегируйте эти показатели на федеральном уровне для организации сборочных производств высокотехнологичной продукции из компонентов, производимых в регионах.
В-третьих, уравновешивайте управление развитием экономики участием инженеров и предпринимателей.
Для устойчивого роста нужны не только институты, но и среды, в которых ценятся создание, технологическая практика, инженерная мысль, опыт производства и способность делать сложные продукты, а не только управлять контрактами и активами.
Страны, которые во второй четверти XXI века создадут собственную версию индустриального комплеционизма, получат не просто рост ВВП — они создадут экономики, способные производить сложные системы, удерживать добавленную стоимость и быть устойчивыми к внешним шокам.