Дуополия на утешение

В период, когда запрос на душевное здоровье стал столь массовым, возникает неожиданное противостояние. На сцену выходят два типа «инженеров человеческих душ»: священник, наследник многовековой сакральной традиции, и психолог, адепт науки, претендующей на объективное знание о психике. Это не просто академический спор, а схватка за сакральный ресурс — внутренний мир современного человека. Церковь, веками обладавшая монополией в сфере «смыслов и утешения», с тревогой и трудно скрываемой ревностью наблюдает, как ее паству психологи затягивают в «терапию», предлагают вместо таинств — техники, вместо покаяния — проработку. С трудом верится, что в конце XVIII века как раз диаконы и священники Русской православной церкви закладывали основы психологического знания, интегрируя его с богословием.

О том, к кому идти с душевной болью в эпоху, когда авторитет священника не безусловен, и где проходит граница между душевной болезнью, которую нужно лечить, и нравственным падением, в котором нужно каяться, мы поговорили с Иваном Мыздриковым — диаконом и практикующим психологом. Этот синтез позволяет ему увидеть, могут ли психология и вера прийти к компромиссу и перестать делить душу на «сферы влияния».

— В какой исторический момент и почему, на ваш взгляд, христианская аскетическая традиция и психология как наука разошлись?

— Этот раскол — часть более масштабного процесса отделения христианского мейнстрима от научного, а не просто конфликт двух дисциплин. Корни уходят в эпоху Просвещения и процесс секуляризации, когда наука, стремясь к объективности, стала строиться на антиклерикальном и антибогословском пафосе. В свою очередь, христианство, глубоко сросшееся со структурой средневековой цивилизации, в массе своей заняло оборонительную, консервативную позицию, пытаясь сохранить рушащийся мир. Это ирония истории: изначально христианство было революционным, прогрессивным движением, смело интегрировавшим и перерабатывавшим античную философию, включая ее антропологический аспект — взгляд на человека и практики работы с собой, своими мыслями, чувствами, страстями. Аскетическая традиция — одна из ветвей этого развития.

Однако, слившись с определенным цивилизационным укладом, христианство оказалось в оппозиции к новому, модерновому проекту, частью которого является Наука нового времени. Психология как строгая наука рождалась в парадигме позитивизма и сциентизма (философско-мировоззренческая позиция, утверждающая научное знание как наивысшую ценность и единственный достоверный и абсолютный способ познания мира. — «Монокль»), что мы видим на примере первых психологических лабораторий Вундта и его учеников. Это по определению исключало религиозный дискурс из психологии как ненаучный. При этом важно отметить, что в других контекстах, например в Америке, где религиозность оставалась частью общественной ткани, такого жесткого разрыва не было. Достаточно вспомнить философа и психолога Уильяма Джеймса и его фундаментальный труд «Многообразие религиозного опыта». Таким образом, расхождение — это результат сложного исторического процесса, где богословие и наука пошли разными путями, а философия, часто религиозно ангажированная, осталась где-то посередине, пытаясь осмыслить и то и другое. Но уже в двадцатом веке, вместе с кризисом классической позитивистской науки и всего модернового проекта, это расхождение перестало быть фундаментальным.

— Почему сегодня люди идут за помощью не к священникам, а к психологам?

— Чаще идут не к священникам и не к психологам, а к астрологам, тарологам и прочим паранормальным практикам. Даже выбирая психотерапию, люди часто берут маргинальные подходы, слабо связанные с реальной наукой. Это говорит о всплеске архаики, магического мышления в эпоху тревог и перемен — о попытке спрятаться за понятными, пусть и иллюзорными, ответами. Для меня лично это большая проблема и как для человека церковного, и как для человека, занимающегося профессиональной научной психотерапией. Поэтому здесь, так скажем, проигрывают и психологи тоже. Даже в книжном магазине отдел эзотерики, как некий плющ, переходит в отдел психологии. Большинство книг там скорее эзотерические, чем психологические.

Что касается конкуренции между церковью и психологией, то здесь есть нюансы. Произошла психологизация обыденного языка, дискурса, особенно в городах. Церковь нередко оказывается вне этого дискурса, ей приходится в него включаться. А там, где этой психологизации меньше, — в малых городах, регионах — к священнику доверия часто больше. Так что мы, возможно, смотрим на вопрос с урбанистической позиции.

Кроме того, у русской церкви за плечами страшный двадцатый век с гонениями и разрушением богословской школы. До революции была блестящая церковная наука, была большая прослойка церковных интеллектуалов как епископов и священников, так и мирян. Богословие и церковные науки активно взаимодействовали с европейской мыслью, в том числе с психологией. Мало кто знает, что в России было организовано как одно из первых в мире научных психологических обществ, так и одно из первых в мире психоаналитических обществ. И церковные интеллектуалы также были внутри этих процессов. Но это была недлинная история. Она, к сожалению, была потом разрушена.

Этот разрыв до сих пор сказывается: церковности сложно войти в современный язык философии и науки, ушедший от модерна к постмодерну. Русская церковность часто все еще только пытается найти, как туда войти, как туда привнести Благую Весть.

— Как тогда церкви следует реагировать на рост популярности психотерапии и эзотерики?

— Важно, чтобы адекватная психология и психологическая практика становились более понятными и доступными внутри церкви. В том числе на уровне образования священников. Не в том смысле, что они должны быть психологами. Но они должны понимать хотя бы основы: что вообще предлагает научная психология и как устроен ее язык. Причем речь именно про научную современную психологию, а не критический и часто неточный пересказ того, что происходило с психологией сто лет назад, когда жили аналитики Фрейд и Юнг или бихевиорист Уотсон.

Здесь важен и другой момент. Аскетическая традиция, на которую мы опираемся, во многом утрачена. Многие тексты, практики, слова воспринимаются вне контекста. Как красивые идеи, за которыми непонятно, как ими жить и что с ними делать. Поэтому это часто превращается в мимикрию: прочитал, вдохновился, «отыграл» что-то. Мы находимся в отрыве от аскетического языка, его смыслов и практик.

Если брать византийскую монашескую традицию первого тысячелетия, она базируется на пересечении библейской духовности и античного философском наследии и культуры работы с собой. Там есть переосмысленный стоицизм, элементы эпикурейства, много неоплатонизма. Эти античные интеллектуальные традиции уже содержат понимание, кто такой человек, как работать с мыслями, чувствами и выстраивать свою жизнь. В аскетических текстах это не проговаривается отдельно. Там уже идут следующие уровни: молитва, созерцание, борьба со страстями. А базиса у нас сегодня нет — мы не живем ни в античном, ни даже в средневековом контексте.

Психотерапия в широком смысле может стать таким базисом. Это не просто житейский опыт, а научно обоснованное знание о мышлении, о нашем психофизиологическом устройстве, об эмоциях, о поведении и процессах его организации. Это может помочь согласовать духовные практики с адекватным взглядом на человеческую природу соединить человечность и духовность.

В целом это история про интерес к психологии и, шире, к биологии, к естественным наукам. Хотелось бы, чтобы этого было больше. Оно есть, но часто теряется на фоне более шумных, обскурантистских течений. Многие критики психотерапии внутри церкви на самом деле спорят с ветряными мельницами или с примитивно понимаемым Фрейдом, а не с современной психологией.

Про эзотерику вопрос сложнее. Здесь, во-первых, играет роль общий уровень тревоги: неопределенность будущего, страх, напряжение, экзистенциальная неустроенность. В такие моменты к эзотерике обращаются в попытке убежать от ответственности, страха и неопределенности. Так было в девяностые, так происходит и сейчас.

Важно, чтобы и церковь, и психология вносили гуманизирующую ноту: чтобы храм оставался пространством поддержки, а не дополнительного ужаса. Пространством, где человек может выдыхать даже в неопределенности. Без готовых ответов, но с возможностью жить в этом непонимании, открывая для себя Бога и Его Любовь. Здесь многое дают и созерцательные практики, богослужебная традиция, опыт общинности, и социальное служение церкви. То же относится и к психологии.

И вторая важная грань. Чтобы психологи, священники и вообще медийные люди повышали уровень интеллектуальной культуры, а не понижали его, транслируя откровенную чушь и нагнетая страх.

Вопросы практики

— Давайте заострим один из главных контраргументов церковных консерваторов. Они говорят: «Психология, вслед за материалистом Иваном Сеченовым, низвела душу до рефлексов, до наборов нейронных связей. Она выхолостила саму суть души — ее бессмертие, ее связь с Богом, заменив это биологическим детерминизмом».

— Во-первых, даже строго научная психология и связанная с ней практика давно ушли от Сеченова. Да, она базируется на научных идеях, но от прямого сциентизма психотерапия ушла. Или, по крайней мере, уходит, начиная минимум с шестидесятых годов. Причем речь не только о философских направлениях вроде экзистенциальной психологии, но и о вполне научно обоснованных подходах.

Я занимаюсь современными бихевиоральными практиками, современным поведенческим подходом. Тем самым бихевиоризмом — стимул, реакция, «ни души, ни сознания». Но со времен Уотсона и первых поведенческих психологов прошло более века, и поведенческая наука ушла очень далеко: к изучению всей сложности человеческого опыта, языка, мышления, социальности, культуры, сложных абстракций, в которых живет человек.

Это довольно тонкий взгляд: с одной стороны, научный, с другой — направленный на понимание того, как это вообще работает. Как человек способен создавать такие сложные, абстрактные реальности, как наука, философия, религия. Современная психология от этой сложности не отмахивается, а активно исследует.

Поэтому я бы сказал так: проблема споров с психологией не в том, что они идут на уровне Сеченова или Павлова. Чаще до этого уровня просто не доходят. Обычно спорят с куда более примитивным представлением о психологии, которое к реальной современной науке имеет очень слабое отношение.

— Давайте о практике. Священник на исповеди и психолог на консультации слышат похожие вещи. В чем ключевое различие в трактовке этих откровений и где вы видите точку возможного объединения усилий в исцелении души человека?

— Если искать точку встречи между душепопечением и психологической помощью, то формально и то и другое — это помогающие практики.

В чем здесь близость? В том, что и то и другое про отношения. И священник, и психолог по факту должны обладать общими компетенциями — базовыми коммуникативными способностями: умением понимать, слышать, отражать это понимание когнитивно и эмоционально. Не способностью к прямому вмешательству или интерпретации важна, а к соприсутствию и пониманию. Это общечеловеческие компетенции. Здесь я вспоминаю митрополита Антония Храповицкого — одного из кандидатов на патриарший престол в начале двадцатого века, впоследствии видного деятеля русской эмиграции. Он много размышлял о пастырстве, в том числе на фоне развивавшейся тогда психологической науки, и резко критиковал существующее духовное образование, считая, что его необходимо реформировать.

Пастырство он сводил к одному концепту — сострадательной любви. Когда пастырь, сталкиваясь с человеком на исповеди или в других формах душепопечения, становится для него, с одной стороны, свидетелем Божьей любви и милосердия, а с другой — тем, кто через близость и сострадание помогает человеку выйти из боли и закрытости, в том числе греховной, к свету.

Это очень хорошо рифмуется с гуманистической психологией Карла Роджерса, где терапия строится вокруг эмпатии и принятия, а также с другими современными подходами. Например, с терапией, сфокусированной на сострадании, с которой я работаю, где сострадание — центральный элемент процесса.

Поэтому если искать общее между психологией и душепопечением, то оно именно здесь, в этой базовой, общечеловеческой истории отношений, эмпатии и сострадательной поддержки.

Разнообразное страдание — это не болезнь, которую нужно вылечить. Мы стараемся уменьшать условия страдания. Но прямая цель терапии не комфорт, а полноценная жизнь, насколько это возможно для конкретного человека

— В христианской традиции страдание может иметь очистительный, искупительный, даже спасительный смысл. В массовом же восприятии психология нацелена на одно: страдание устранить, добиться «комфорта» и «счастья». Это разрешимое противоречие?

— Если посмотреть на подходы, на которые я опираюсь, — это контекстуальная поведенческая терапия, — то в них одна из ключевых идей как раз нормализация страдания. Разнообразное страдание — это не болезнь, которую нужно вылечить. Это то, что происходит с людьми. Мы испытываем тревогу, фрустрацию, боль — от утрат, от несбывшегося, от собственных поступков, от потери близких. Это не состояние, которое надо просто устранить и привести человека к комфорту. Напротив, важно научиться это проживать и переживать, находя в этом выход к ценностям и смыслам, которые обретаются внутри переживания.

При этом нормализация страдания не в смысле «хорошо, что оно есть». Конечно нет. Мы стараемся уменьшать условия страдания, «делать его меньше». Но прямая цель терапии не комфорт, а полноценная жизнь, настолько, насколько это возможно для конкретного человека.

Если говорить о христианстве, то там тоже страдание само по себе не является чем-то хорошим. Это следствие того, что в мире есть зло, смерть, ужас. И это не «классно». Но вопрос в том, что внутри человека. Если говорить религиозным языком, внутри сердца — есть Дух Святой, который позволяет проживаемые, даже бессмысленные события преображать в личную историю, находя в них смысл.

Важно понимать тонкую границу. В самих ужасах — например, в концлагере нет никакого объективного смысла. Это зло, которого не должно быть. Но человек, опираясь на внутреннюю силу, на других людей, может обрести в этом личностный смысл. Это отсылка к Франклу: смысл не оправдывает зло, но может быть найден внутри переживания столкновения со злом и страданием.

Психолог не должен этот смысл навязывать или интерпретировать за человека. Есть понятие майевтики (метод, восходящий к Сократу, заключающийся в помощи человеку самому прийти к истине через диалог и правильные вопросы. — «Монокль») — Сократ называл себя «повивальной бабкой смысла». Так и психолог — майевт  личностного смысла. И точно так же священник не должен объяснять: «Это потому, что ты согрешил», или «Спасение тебе в страданиях». Это, по сути, некомпетентная позиция.

Священник, как и психолог, должен быть опорой, чтобы человек мог расслышать внутри себя голос Божий, призывающую благодать, или, если говорить иначе, источник силы, и обрести способность преображать ту боль, которая есть, в жизнь. А попытки объяснить страдание простыми формулами — это чаще всего лишь стремление снять неопределенность и избегание встречи с самим человеком и его страданием.

— Порой слышу от священников, будто смерть близкого — это наказание от Господа. На мой взгляд, это предательство христианского гуманизма. Такой подход превращает Господа в садиста, чьи методы несовместимы с безграничной и безусловной любовью, источником которой Он является.

— Почему священник вообще считает, что он знает? Это принципиальный момент: мы не знаем. И задача священника не в том, чтобы объяснить, а в том, чтобы вместе прожить. Через молитву, через таинства, через исповедь, через сострадательную поддержку. Через напоминание о евангельском Боге и приглашение к причастию, где человек в своей боли возвращается в общение: да, тебе сейчас больно, но ты не один, ты с нами, и Бог с тобой.

Поэтому задача священника не интерпретировать страдание и не давать готовых ответов, а привносить Божье присутствие, Божий свет и опыт того, что человек остается в общении, даже в самой глубокой боли.

Особенности терапии

— Самопознание через психотерапию и самопознание через исповедь. Они ведут к разным «я»?

— Мне кажется, что и психотерапия, и исповедь на самом деле не про самопознание как главную цель. Как бы странно это ни звучало, сама по себе рефлексия переоценена. В терапии разные формы самопознания нужны не ради них самих, а ради того, чтобы человек мог более функционально жить. По факту — чтобы жизнь состоялась.

Поэтому терапия, которая уходит в бесконечные размышления и инсайты, часто оказывается оторванной от жизни. Человеку кажется, что он что-то понял, что-то осознал, но это не делает его жизнь более живой. Терапия направлена не на размышления, а на саму жизнь, на то, чтобы человек мог жить полнее, осмысленнее, смелее, гибче. Не в смысле «успешного успеха», а в смысле поведенческой решимости: действительно жить, а не только думать.

С исповедью похожая история. Ее цель не просто лучше понять себя. Самопонимание там может происходить, но это побочный процесс. Смысл таинства покаяния в том, чтобы принести Богу ту боль и ту искаженность жизни, в которых человек оказался. Покаяние — это метанойя, перемена ума, буквально «смена мышления». В этом смысле возникает вопрос к практике постоянной, формализованной исповеди: часто она с самой идеей покаяния соотносится слабо.

Но по сути покаяние — это возможность принести Богу свою неправду, свою боль, свои промахи против себя, других людей, против истины, и сказать: «Боже, освободи меня от этого». Не волшебством, а через внутреннее отречение.

И здесь роль священника не в углублении самокопания. Он не столько свидетель исповеди человека перед Богом, сколько свидетель Бога перед человеком. Он напоминает: да, ты сейчас в стыде и вине, но Бог — евангельский Бог, — Отец, который хочет, чтобы твоя жизнь состоялась, а не судья, который хочет тебя наказать. К сожалению, так понимают это не всегда.

Поэтому цели у терапии и исповеди разные. Исповедь — про освобождение, терапия — про выстраивание жизни. Они не противоречат друг другу. В хорошем варианте они соотносятся: результаты терапии могут становиться предметом исповеди — когда человек говорит Богу о том, что он начал иначе мыслить, чувствовать, жить, что он был узок, сломан, а теперь хочет шире, глубже, живее. В этом смысле терапия и исповедь не конкуренты, а два разных процесса, которые могут взаимно дополнять друг друга.

— Когда в процессе терапии клиент упирается в так называемый экзистенциальный предел — не является ли этот момент тупиком, где психолог, особенно верующий, обязан мягко направить человека к вере? Не умалчиваем ли мы, прячась за профессиональной нейтральностью, о самом главном ответе?

— Я бы сказал так: экзистенциальный предел — это не тупик, а перспектива. Перспектива, в которую психолог может не упираться тогда, когда у клиента появляется ригидность — попытка закрыться от нее простыми ответами, избеганием, нежеланием ее видеть.

Речь идет о перспективе бессмысленности и потребности в смысле, свободы и растерянности перед свободой, сартровской «тошноты», переживания собственной и чужой смертности, необратимости реальности — того, что она движется только вперед и никогда не повернет назад. Мы живем в этом просвете этих вопросов, и почти любая терапия — не только специально экзистенциальная — с этим соприкасается.

По большому счету значительная часть ментальных трудностей связана именно с попыткой спрятаться от этой перспективы: от страха, ужаса перед реальностью, от чувства незащищенности и хрупкости.

Что здесь может предложить психолог? Во-первых, стабильный контакт и пространство, где эти темы можно делать видимыми. Видимыми — сами вопросы, страхи, то, как они присутствуют в жизни в виде мыслей, чувств, переживаний. Это место, куда человек может принести свое непонимание, тревогу, в том числе и вопросы, связанные с религиозностью.

Я, например, как преподаватель психотерапии, веду курс для светских коллег по работе с религиозным клиентом. Там я показываю, как, оставаясь в рамках научно обоснованной терапии и не подменяя ее душепопечением, можно работать с религиозными смыслами и ценностями. Видеть внутри них точки жизни и роста, а также точки дисфункциональности — не через богословский, а через функциональный, психологический анализ.

Можно, конечно, уходить в техники, но в данном контексте, думаю, это уже не так важно.

— То есть психолог не может сказать клиенту: «Вот мой предел, я больше не могу помочь, тебе пора в церковь»? Ведь слово «психология» означает наука о душе. Поэтому, уверен, в конце каждой терапии есть тропинка, ведущая к Богу. Нахождение ее и есть исцеление души.

— Как ни странно это звучит, отношения с Господом не равны автоматически церковности. И нередко отход от церковности может быть формой богоискательства. Особенно если человек столкнулся с болью, искажением, ненавистью, ложным образом евангельского Бога. В этом смысле некоторый отход от церковности иногда оказывается не бегством от Бога, а наоборот, поиском евангельского Бога. Здесь часто происходит подмена: Бог — Христос — Церковь — храм. Но это слишком быстрое уравнение. Связь есть, но это не тождество. Там много нюансов, которые важно различать.

Второй момент: как я, работая в терапии, могу помогать людям и при этом не заниматься миссионерством? Я им не занимаюсь. Потому что убежден: нет другого источника жизни, кроме Господа. И эта жизнь не только религиозная. Все живое и созидательное в человеке — это Его дыхание, буквально – вдохновение. А описываем ли мы это религиозным языком или нет — вторично.

Поэтому, когда психолог помогает человеку обрести гибкость, выйти из избегания жизни, наладить контакт с реальностью и ценностями — это не религиозная практика, но в ней присутствует Святой Дух. Как и во всем живом. Нерелигиозный человек может писать роман, создавать красоту, говорить о боли. И это тоже вдохновение. Другого источника жизни нет. В этом смысле я убежден, что, например, Карл Роджерс, не будучи религиозным, делал Божье дело, поддерживая в людях жизнь, открытость реальности и стремление к целостности.

И поэтому у меня нет цели, чтобы человек в рамках терапии пришел в церковь. Этой цели нет вообще. Моя задача — помочь человеку разобраться и выстроить жизнь. Придет он в церковь или нет — это другой вопрос. Но весь этот терапевтический процесс я вижу как происходящий внутри Божьего присутствия. Это, кстати, и мой ответ религиозным критикам психотерапии, которые говорят: «В молитве есть Святой Дух, а в терапии — нет». Кто сказал? Ничего живого нет без Бога. Нас самих нет без Его благодати.

Я часто вспоминаю Иринея Лионского, автора второго века. Он дает удивительное определение человека: человек — единство животных тела и души, в которых живет Дух Отца. Это сразу говорит о целостности, о холизме. Мы не можем отделить психику от телесности. Идея отдельной души, запертой в теле, — античная, не библейская. В Библии другой образ — образ сердца, где плоть и дух неразделимы.

И в этом смысле современный научный и психологический взгляд парадоксальным образом помогает вернуться к библейской перспективе, где нет жесткого дуализма материи и духа, а человеческая жизнь понимается как единая, целостная реальность.

Цель исповеди не просто лучше понять себя. Смысл таинства покаяния в том, чтобы принести Богу ту боль и ту искаженность жизни, в которых человек оказался. Покаяние — это метанойя, перемена ума, буквально «смена мышления»

— Есть ли разница между духовным утешением от Бога и психологическим облегчением от терапии?

— Целью терапии в той парадигме, в которой я работаю, не является утешение и смягчение. Это отдельная большая тема. Скорее речь идет о развитии жизнестойкости, способности жить согласно ценностям, функционально. То есть о развитии самой жизни. В ней может быть боль. И мы создаем процесс, который помогает не смягчать или уничтожать эту боль, а интегрировать ее в более широкий пласт личности.

То же самое можно сказать и о церковном утешении. Вы упомянули утешение от Бога, и здесь важно понимать: Бог не «открывает крышу» и напрямую не утешает. Как это происходит? Либо как внутренний опыт — он может быть связан с молитвой, религиозным или духовным озарением. Но это не обязательно связано с практикой. Иногда человек просто видит прекрасный пейзаж, чувствует, насколько глубока и прекрасна жизнь, и понимает, что он в ней не случаен.

Но чаще всего утешение приходит через других людей. У Иоанна Златоуста есть фраза: «Бог так захотел, чтобы люди друг друга лечили». Возможно, не точная цитата, но смысл именно такой. Бог не сделал так, чтобы мы закрывали глаза, к нам прилетал ангел и приносил хлеб. Он сделал так, чтобы мы могли поддерживать друг друга и духовно, и просто по-человечески.

Есть прекрасная мысль: церковь — это пространство дружбы, пространство отношений. Иисус Христос создает не организацию, а круг друзей. Это образ семьи и дружбы, который затем развивается.

Поэтому, говоря об утешении от Бога, мы, скорее, маркируем источник. А дальше можно смотреть внимательнее, что это за опыт. Его легко интерпретировать и без религиозного языка. Но даже когда мне больно и мой друг подходит и говорит: «Пойдем выпьем чаю» — и мы пьем чай, я вижу в этом Божье благословение. Бог действует нашими руками, и никак иначе.

— Но «попсовая» психология культивирует идею: «Я все могу, если проработаю проблему». Видите ли вы здесь опасность?

— Безусловно, и психотерапия с ней вполне адекватно работает. По большому счету в реальной психотерапии очень много смирения. Это про умение обнажить свою хрупкость, свою ограниченность. Про экзистенциальные вопросы — смертность, неопределенность и так далее и про способность жить в свете этой ограниченности, при этом проживая полноценную, функциональную жизнь.

То, что психологические и околопсихологические практики часто уходят в нарциссическое «разговаривание», грандиозность и лозунги вроде «ты все можешь», — это во многом следствие выхода психотерапии за пределы строго научной и методологически выверенной практики в более широкое поле, в том числе популярной в плохом смысле психологии. Там появляются идеи токсичного успеха, карьеризма, соревновательности, грандиозности: «ты все можешь, надо только захотеть». Это не так. Мы не все можем. Мы каждый раз ограничены.

И адекватная психотерапия почти любого серьезного, научно обоснованного подхода, не только того, в котором работаю я, будет скорее помогать понять: а про что ты, какие у тебя есть ограничения и что ты можешь делать именно в этом контексте. Потому что фундаментальные ограничения просты: ты не вечен и не всесилен.

Раздувание грандиозности — это, скорее, бич культуры, и психотерапия в том числе пытается ему противостоять. Во многих исследованиях — и в психоаналитических, и в когнитивных, и в поведенческих подходах — высокая конкурентность, культура успеха и жесткого «я» выделяются как фактор ментального неблагополучия. Когда есть установка «я должен найти четкую роль, место, идентичность и оберегать свое Я», хотя на самом деле человек очень пластичен, подвижен и многогранен.

В психотерапию часто приходят люди именно с этим: хочется большего, а затем становится видно, что это попытка компенсировать боль, которая уже есть.

— Давайте посмотрим с другой стороны. Как религия может усугубить психологические проблемы человека?

— Это очень большая тема. Если кратко, церковность нередко становится не тем, что помогает глубже, смелее и активнее жить, дерзновенно реализовывать добродетели и ценности, а тем местом, где можно спрятаться от жизни. Пространством, где даны все ответы и не нужно задавать вопросы. Где объясняют, что делать, чаще всего быть покорным и не отсвечивать.

И это характерно не только для православного христианства в России. Для религиозности в целом, во всем мире, это довольно типично. Если послушать рассказы о религиозном опыте, часто это звучит так: «Я был потерян, неуспешен, а потом нашел священную книгу — любую — и все вопросы решились. Теперь остается только быть верным: ходить на службу, исповедоваться, причащаться и молиться».

У нас есть и своя специфика. Во многом постсоветская церковность стала пространством, где боль оказалась законсервированной. Тот испуг, в котором люди жили десятилетиями, в отдельных аспектах нашел здесь свое продолжение.

Борьба с клише

— В конце мы приготовили для вас некоторые клише о вере и психологии. Давайте начнем с утверждения, что «психология уводит людей от веры». Согласны?

— Часто действительно психотерапия становится точкой, после которой человек теряет религиозную идентичность. Потому что нередко эта идентичность построена не на опыте веры, не на осмыслении и проживании себя в контексте духовности, а либо на культурной привычке — «я так вырос», либо на страхе, либо на других не слишком жизнеспособных установках.

Когда человек узнает чуть больше себя и мир, оказывается, что прежняя религиозность больше не работает, не вписывается в его жизнь. А новую он не понимает, как выстроить, да и не всегда чувствует в ней потребность. И это становится источником религиозного кризиса.

Похожая ситуация возникает и при получении богословского образования. Человек глубже погружается в религиозный контекст, узнает, что все устроено не так, как он думал, что все гораздо сложнее и интереснее, и разочаровывается. Его более наивная вера начинает рассыпаться.

Поэтому и психотерапия, и богословие в целом могут становиться своего рода искушением. Но это полезное искушение, Бог не хочет, чтобы мы верили в мифы и поклонялись идолам.

— Второе. «Верующему человеку, который ведет духовный образ жизни, никакая психология и не нужна. Он способен развиваться благодаря молитве и участию в таинствах».

— Во-первых, психотерапия действительно нужна не всем людям. Это факт. Во-вторых, духовные практики действительно могут быть альтернативой. Но когда человек с уверенностью говорит: «Если я духовный, у меня не будет депрессии, мне не нужна помощь специалиста», — чаще всего это очень самоуверенная позиция. В ней обычно много ригидности и избегания. И нередко именно там уже что-то начинает подтачивать человека изнутри.

Есть и другой момент: часто описываются внешние формы церковности, которые без внутренней работы даже не над собой, а с самим собой превращаются в формальные действия. Они не приближают человека к себе, а наоборот, отчуждают от самого себя.

Вопрос в том, как человек работает с собой и с тем, что с ним происходит. Психология пытается дать на это ответ, но он не уникален и его дает не только психология.

— Третье. «Психология не про спасение, а про обезболивание. Поэтому это изначально тупиковый путь».

— Целью психотерапии не является обезболивание, ее цель — полноценная жизнь по ценностям. Если человек религиозен, его ценности будут вдохновлены религиозным и духовным опытом и в конечном счете вписываться в траекторию спасения. Но здесь возникает вопрос, что именно мы называем спасением.

По большому счету психотерапия этот вопрос не ставит. Просто потому, что она оперирует другими, более скромными задачами. Она про то, как справляться со своей человечностью: с тревогой, болью, подавленностью, растерянностью, с вопросами «кто я?» и «как мне жить?».

А как человек будет использовать этот опыт и это знание — это уже другой уровень. Это похоже на светское образование: оно не ставит целью спасение, а занимается развитием интеллекта, культуры, языка. А как человек применит это дальше, уже не вопрос образования, а другой, более широкий горизонт.

Когда психолог помогает человеку обрести гибкость, выйти из избегания, наладить контакт с реальностью и ценностями — это не религиозная практика, но в ней присутствует Святой Дух. Как во всем живом

— Идем дальше. «Психология никогда не сможет вернуть себе глубину, не возвращая Бога».

— Я бы дальше поспрашивал, что значит вернуть Бога, потому что мы видим, что и в контексте религиозного часто встает вопрос: а где есть Бог? И действительно ли Бог в этом есть или это мифологема, которую человек воспроизводит?

— Теперь давайте обратимся к претензиям психологов к вере. «Церковь манипулирует людьми и воспитывает в них самые токсичные эмоции: стыд и чувство вины.

— Нередко это так. Тут вопрос в том, чтобы действительно найти контекст церковный, который будет воспитывать не токсичные эмоции, а добродетели и чувства связи с Богом и связи с другими христианами.

— Еще есть расхожее мнение, что «христианство создает запрет на радость и культ страданий».

— Опять же, так действительно бывает. Но, как показывает практика, при более внимательном погружении в Слово Божье, в Священное Писание, человек встречает более широкую перспективу. И видит там очень живых людей, которые живут полнокровно и умеют радоваться.

— «Христианство лишает человека свободы воли, и лучше быть рабами Божьими».

— Это искажение самого христианства. Христианство — это, как сказано в Писании, «к свободе призваны, братья». И сам Христос очень бережно относится к свободе человека. Поэтому, когда мы говорим о «рабстве Богу», важно понимать, что это образ апостола Павла: ты либо раб смерти, либо раб жизни. Парадоксальный образ — раб свободы.

Фраза «раб Божий» — это, по сути, синоним слова «святой». Святой, значит, отделенный, принадлежащий к священному, к нуминозному. Это не личностная характеристика, а указание на принадлежность. И, в общем-то, это понятие вовсе не обязательно использовать. Например, апостол Иоанн предпочитал выражение «чадо Божие».

— И в завершение просим дать практический совет нашим читателям, которые, возможно, находятся в поиске психолога или церковного прихода. Как сделать правильный выбор?

— С приходом все сложнее, особенно если человек живет не в большом городе и выбор ограничен. Поэтому совет — искать не только приход, но и сообщество в целом. Это может быть и онлайн-комьюнити. Сейчас есть возможность находить друзей, наставников, собеседников в онлайне, есть библейские группы и другие форматы общения.

Если говорить именно о приходе, то я бы предложил разделять разные аспекты: можно полноценно участвовать в таинствах, даже если сам приход не слишком располагает или не вполне соотносится с личными ценностями. Это не значит, что он «не подходит» и больше нельзя ходить в церковь. Можно находить духовное утешение, поддержку и общение за его пределами.

На сам приход стоит просто внимательно посмотреть: какая там деятельность, есть ли внебогослужебные встречи, если они есть, это хороший знак. Обратить внимание на огласительные беседы: если это пространство диалога — это плюс. Если же это формат, где кто-то просто прямолинейно поучает, то вопрос, будет ли там живое и равное общение. Важна и эстетическая сторона, например то, как поют, как в целом там себя чувствуешь. Здесь действительно есть право выбора.

Если кратко про психологов. Формальные критерии ничего не гарантируют, но на них стоит смотреть. Хорошо, если есть профильное образование — бакалавриат или магистратура, хотя и это не всегда показатель. Многие сильные специалисты пришли через переподготовку уже во взрослом возрасте. Важно понимать, какое именно у человека образование и подготовка.

Лучше, если психолог работает в каком-то внятном, научно обоснованном методе. Авторская методика, скорее, красный флаг: мы живем не в эпоху авторских школ, а в эпоху больших терапевтических парадигм и широкой исследовательской практики.

И второй момент — пробовать. Можно прийти на первую встречу и посмотреть, как вам. Нормально, если психолог не подошел с первого раза. И нормально менять специалистов. Это не выбор «один раз и на всю жизнь».

P. S. Во время подготовки этого материала у диакона Ивана Мыздрикова случилось несчастье — сгорел семейный автомобиль. Так как он живет за городом, где нет общественного транспорта, служба в храме, который находится примерно в 50 километрах от дома, становится практически невозможной. Если у кого-либо из наших читателей есть желание помочь Ивану, то он может это сделать по реквизитам, опубликованным в телеграм-канале Ивана Мыздрикова «Право на слово».