Что происходит внутри китайской элиты и общества на фоне замедления экономики и санкционного давления
Китай давно перестал быть «экзотической загадкой». Сегодня это стратегический вызов, с которым миру так или иначе придется иметь дело. Одни верят, что современный Китай — это устойчивая система, аккуратно движущаяся к глобальному лидерству. Другие считают, что КНР — колосс на глиняных ногах, входящий в полосу глубокой турбулентности. Похоже, недавние аресты генералов, шепот о мятежах и чистки в Народно-освободительной армии — это не случайные вспышки, а эхо исторических бурь, от культурной революции Мао до сегодняшних теней над Си Цзиньпином. Эти события, словно трещины в Великой стене, обнажают немонолитность выстроенной системы.
Что происходит внутри Китая за фасадом стабильности? Может ли армия, опора Коммунистической партии, стать ее «могильщиком» в час смуты? И как России выстраивать отношения с сильным и одновременно уязвимым соседом, который прекрасно помнит «чей Владивосток»?
Об этом мы говорим с Юрием Тавровским — востоковедом, писателем, заместителем председателя Общества российско-китайской дружбы, главой экспертного совета Российско-китайского комитета дружбы, мира и развития. С человеком, который десятилетиями наблюдает за Китаем изнутри, что дает ему возможность практически безошибочно определять, кто есть кто в политическом театре теней Поднебесной.
Петр Скоробогатый: Сами по себе отставки и чистки в китайской армии вряд ли можно назвать неожиданными. Они идут уже не первый год. Однако на этот раз появились сообщения о возможном военном мятеже и даже о попытке силового давления на Си Цзиньпина — вплоть до рассказов о якобы его тайной эвакуации. На ваш взгляд, сама постановка вопроса о возможности военного переворота в сегодняшнем Китае допустима?
Юрий Тавровский: История Китайской Народной Республики знает несколько крайне острых эпизодов, связанных именно с военным руководством. Достаточно вспомнить маршала Пэн Дэхуая — одного из соратников Мао Цзэдуна еще со времен Яньаня, участника борьбы с Гоминьданом и Японией. Главное же — он командовал китайскими войсками в Корейской войне, когда полураздетые, плохо оснащенные китайские солдаты в горах сумели остановить американцев, и конфликт завершился фактически вничью.
И вот этот маршал, герой войны, позволил себе на пленуме ЦК КПК публично осудить «большой скачок» — экономический эксперимент Мао Цзэдуна, последствия которого были катастрофическими, а погибли, по разным оценкам, от 20 до 40 миллионов человек. Итог его выступления — смещение, одиночная камера, отсутствие медицинской помощи и смерть.
Другой пример — 1971 год, разгар культурной революции. Рядом с Мао — маршал Линь Бяо, его правая рука, главнокомандующий армией, человек, которого считали наследником. Именно он стал архитектором «красной книжечки» с цитатами Мао. И вдруг — бегство: Линь Бяо вместе с женой и сыном, тоже генералом, садится в самолет и пытается покинуть Китай, направляясь в сторону Советского Союза, главного противника КНР того времени. Самолет разбивается над Монголией. Обстоятельства этой гибели до сих пор остаются неясными.
Теперь перенесемся в наше время. Мы видим смещение министра обороны, аресты генералов, причем прежде всего из ракетных войск. В частности, генерала Чжан Юся, заместителя председателя Центрального военного совета КНР. Человек, стоящий выше министра обороны. Ведь в Китае над всеми министерствами возвышаются партийные органы, и над министерством обороны находится Военный совет ЦК КПК — структура, уходящая корнями еще в маоистскую эпоху. Его председатель — Си Цзиньпин.
П. С.: Именно этот орган осуществляет реальное руководство армией в случае войны.
Ю. Т.: Да, в случае войны Военный совет фактически превращается в аналог Государственного комитета обороны — как это было в СССР при Сталине. И на этом фоне арест генерала Чжан Юся, а также генерала Лю Чжэньли — начальника Генерального штаба — это чрезвычайно высокий уровень. Безусловно, это крайне неприятная история для Си Цзиньпина, для Компартии Китая и для страны в целом.
П. С.: Вы называете происходящее в Китае «политическим кризисом». Почему так, если чистки в армии продолжаются уже не первое десятилетие?
Ю. Т.: Потому что в китайской политической системе армия — это фундамент власти. Мао Цзэдун прямо говорил: «Винтовка рождает власть». Армия — опора Компартии, а Компартия — опора китайского государства. И если возникают сомнения в надежности этой «винтовки», это уже кризис. Тем более что ходили слухи о серьезных проблемах в ракетных войсках — вплоть до саботажа, когда ракеты якобы заправляли водой вместо топлива. Даже если это слухи, сам их масштаб говорит о подрыве доверия к стратегическому компоненту. Это уже не просто военная, а политическая проблема.
Но турбулентность не ограничивается армией. Она затрагивает и правящую партию. Мы столкнулись с беспрецедентной ситуацией вокруг третьего пленума ЦК КПК. По традиции между партийными съездами, которые проходят раз в пять лет, ежегодно созываются пленумы, а третий из них всегда посвящен экономике.
После XX съезда в 2022 году третий пленум должен был состояться осенью 2023-го. Но он не состоялся ни в октябре, ни в ноябре, ни в декабре. В итоге его провели лишь в июле следующего года. Это крайне тревожный симптом, указывающий на серьезные разногласия в руководстве — по экономике, политике и кадровым вопросам.
Мы приближаемся к следующему съезду партии в 2027 году. «Выпавший» пленум — плохой знак. В китаеведческом сообществе внимательно следят за тем, будет ли внеочередной пленум, тем более что военные проблемы вполне тянут на отдельное обсуждение.
П. С.: В самом Китае как-то ощущается нынешний политический кризис?
Ю. Т.: Я был в КНР поздней осенью прошлого года, и напряжение ощущается буквально. Например, площадь Тяньаньмэнь — символическое пространство — теперь закрыта для свободного посещения. Чтобы просто пройти по площади, нужно заранее оформить электронный пропуск. Усилен контроль, выставлены дополнительные посты полиции.
Ворота Тяньаньмэнь и Синьхуамэнь — символы государственной власти — и вход в Чжуннаньхай, где живет и работает партийное руководство, стали практически недоступны. Хотя раньше там свободно гуляли туристы и приезжие со всей страны.
На въезде в Пекин — жесткие проверки: досмотр машин, документов, выборочные задержания. Я сам с этим столкнулся, когда ехал из Тяньцзиня: проверка, участок, звонки, фиксация номера телефона. Формально — ничего экстраординарного, но атмосфера нервозности ощущается.
П. С.: Эта атмосфера, на ваш взгляд, в большей степени связана с внутренними или с внешними вызовами? С одной стороны, мы видим, как Китай все больше обращается внутрь себя — и в экономике, и в идеологии. С другой — Соединенные Штаты открыто называют Китай не просто соперником, а противником в актуальной перспективе.
Ю. Т.: Здесь важны оба фактора. Торговая война, начатая еще в первый президентский срок Дональда Трампа, давно переросла в полноценную холодную войну с элементами военного давления. Это и Гонконг, и Синьцзян, и Тайвань, и санкции, и масштабная информационная кампания — включая ковидную тему. Во всех стратегических документах США прямо говорится о том, что Китай — их главный противник. КНР пытаются ограничить в доступе к энергетическим ресурсам благодаря кризисам вокруг Венесуэлы, Ирана.
В мировой прессе все внешнее давление на Китай часто сводят исключительно к тайваньской проблеме. Это неверно, и сами китайцы так не считают. Тайвань находится всего в ста километрах от материка. Для того чтобы решить тайваньский вопрос, Китаю не нужны авианосцы и межконтинентальные баллистические ракеты с разделяющимися ядерными боеголовками. Но Пекин готовится к куда более широким, глобальным сценариям.
П. С.: Но вероятная война за Тайвань, тем не менее, рассматривается властями КНР?
Ю. Т.: На мой взгляд, Китай и не собирается решать этот вопрос военным путем. Здесь Пекин следует логике Сунь-цзы, который говорил, что лучшая война — это та, которая выиграна еще до ее начала.
В западной прессе часто называют рубеж 2027 года — якобы к этому сроку Китай должен «завоевать» Тайвань. Да, в 2027 году будет отмечаться столетие Народно-освободительной армии Китая. Это и год партийного съезда. Но говорят, что Си Цзиньпин считает тайваньский вопрос своей исторической миссией, а мирное воссоединение — личной задачей. При этом никто не знает, когда он уйдет. Ограничение в два срока было отменено еще в 2017 году. Я уверен, что на съезде 2027 года Си Цзиньпин будет переизбран. Вопрос лишь в том, продлится ли его эпоха до 2032 года.
П. С.: А как в Китае восприняли отмену ограничения на сроки пребывания у власти председателей?
Ю. Т.: Это не было воспринято как революция. Скорее как признание заслуг. К 2017 году стало очевидно, что Си Цзиньпин предложил первую в истории КНР действительно долгосрочную стратегию развития. Речь идет о концепции «китайской мечты о великом возрождении китайской нации», рассчитанной до 2049 года — столетия КНР.
За первые пять лет он добился ощутимых результатов. Начался разворот экономической модели от односторонней ориентации на Запад к внутреннему рынку и внутреннему потреблению. Второе — системная борьба с коррупцией. До Си Цзиньпина существовали показательные и разовые репрессии, вплоть до публичных расстрелов. При нем практика изменилась: смертная казнь с отсрочкой на два года фактически означает пожизненное заключение. Главное же — был создан мощный партийный контрольный механизм: Центральная комиссия по проверке партийной дисциплины.
В условиях, когда вся элита — это члены Компартии (100 миллионов партийцев на 1,4 миллиарда населения), именно партия стала антикоррупционным фильтром. Подозреваемого сначала вызывают на длительные «беседы» в партийные комиссии. В Китае это иронично называют «выпить десять чашек горького чая». Иногда эта процедура длится месяцами. По итогам — либо исключение из партии и потеря должности, либо передача дела в государственные органы.
За годы правления Си Цзиньпина через такие комиссии прошли около 1,4 миллиона кадровых работников. Сегодня по той же схеме проходят и генералы: сначала обвинения в нарушении партийной дисциплины, затем — суды и трибуналы.
Были и социальные решения. Си Цзиньпин отменил политику «одна семья — один ребенок», которая привела к демографическим перекосам. Теперь государство стимулирует рождаемость.
Все это и сформировало высокий уровень поддержки. Поэтому на XIX съезде КПК отмена ограничения «два срока по пять лет», введенного при Дэн Сяопине, была воспринята спокойно. Это правило не было сакральным — как ввели, так и отменили.
П. С.: Но это ограничение в том числе должно было предотвращать чрезмерную концентрацию власти. Сегодня Си Цзиньпин, напротив, ее консолидирует.
Ю. Т.: Да, он последовательно консолидирует власть. Уже на XIX съезде он продвинул большое число своих сторонников. А XX съезд 2022 года считался апогеем этого процесса: он сформировал максимально лояльный аппарат.
И тем показательнее волна громких скандалов: исчезновение министра иностранных дел Цинь Гана, отставка министра обороны Ли Шанфу, чистки в ракетных войсках, аресты генералов, включая Чжан Юся и Лю Чжэньли. Формально — по причине коррупции.
П. С.: Это могло привести к ответной реакции аппарата?
Ю. Т.: Версия заговора, на мой взгляд, маловероятна. Китай — это государство тотального контроля, с перекрестной системой спецслужб. Даже Чжан Юся, который подчинялся напрямую Си Цзиньпину как верховному главнокомандующему, вряд ли мог готовить переворот.
Скорее речь идет о кадровых ошибках и о специфике китайской элиты. В КПК существует особая группа — так называемые принцы, потомки революционеров первого поколения. К ним относится и сам Си Цзиньпин: его отец, Си Чжунсюнь, был одним из руководителей яньаньского периода, затем вице-премьером, потом — репрессированным, а позже создателем Шэньчжэня.
Многие из нынешних фигурантов дел тоже «принцы». Цинь Ган — внук старого большевика. Чжан Юся — сын боевого товарища Си Чжунсюня. Среди противников Си Цзиньпина был и Бо Силай — сын члена Политбюро маоистской эпохи, которого одно время рассматривали как альтернативного лидера.
Их конфликт обострился в 2012 году — тогда страна переживала серьезную турбулентность. XVIII съезд затянулся, Си Цзиньпин на время исчез из публичного пространства, вокруг Пекина фиксировались передвижения войск. В итоге победил Си, а Бо Силай стал одним из первых «тигров», показательно осужденных в рамках антикоррупционной кампании.
История с грузовиками наличных, золота и антиквариата, вывозимых из его резиденции, произвела сильное впечатление на общество. Это усилило ощущение, что борьба с коррупцией реальна, а не декоративна. Поэтому отмену ограничений по срокам в 2017 году большинство восприняло как логичное продолжение курса Си Цзиньпина.
Роберт Устян: В Турции армия десятилетиями была хранителем кемалистского светского государства и самостоятельным политическим актором. В китайском восприятии Народно-освободительная армия — это вооруженное крыло партии или самостоятельный государственный институт?
Ю. Т.: Очень интересная аналогия. В Китае роль армии в общественном сознании действительно особая. Именно армия привела Компартию к власти, объединила страну, отбила японскую интервенцию. Это постоянно подчеркивается официальной пропагандой. В глазах китайцев НОАК — один из самых уважаемых институтов, возможно даже более авторитетный, чем партия. У партии за плечами и «большой скачок», и культурная революция, и Тяньаньмэнь. Армия же воспринимается как опора государственности. Несмотря на скандалы и чистки, она остается фундаментом системы.
Р. У.: Для Си Цзиньпина сегодня важнее военная компетентность или личная преданность генералов?
Ю. Т.: Для высшего генералитета, безусловно, личная преданность. Для среднего и низшего командного звена — профессиональная компетентность.
Си Цзиньпин сам вышел из военной среды. После университета Цинхуа он был адъютантом командующего Гэн Бяо. Его первые публичные фотографии — в военной форме. В дальнейшем, руководя провинциями и городами, он по советской традиции входил в военные советы. Он ощущает себя легитимным главнокомандующим и наследником военного поколения своего отца. Символично и то, что его супруга Пэн Лиюань — генерал-майор НОАК, последняя из действующих генералов, реально участвовавших в боевых действиях во время войны с Вьетнамом в 1979 году. Она прошла путь от рядового до генерала еще до того, как Си стал лидером страны. До недавнего времени она, Чжан Юся и генерал Лю Чжэньли оставались последними представителями поколения, имеющего реальный боевой опыт. Остальные в основном теоретики.
Р. У.: Главный страх любой системы с высокой концентрацией власти — утрата лояльности силовых структур. В китайском контексте вы видите сценарий, при котором в случае массового недовольства Коммунистической партией армия может отказаться поддержать руководство и Си Цзиньпина лично?
Ю. Т.: Локальные выступления возможны — и они уже были. Например, в 2022 году, после XX съезда КПК, когда формально пандемия закончилась, но ограничения по инерции сохранялись. Тогда люди выходили на улицы, протестовали, стучали в кастрюли. Но в этих случаях обошлись силами полиции — армию не привлекали.
Иная ситуация — площадь Тяньаньмэнь в 1989 году. Я тогда находился в Пекине и наблюдал развитие событий. Полиция фактически исчезла: кто-то разбежался, кто-то отказался поддерживать власть. Город оказался в состоянии анархии. Тогда и встал вопрос о применении армии. В Политбюро несколько дней наблюдался паралич власти. Военное положение объявили, но решений не принимали. И только Дэн Сяопин, используя полномочия председателя Военного совета ЦК КПК, отдал приказ о вводе войск.
Для армии это было крайне болезненно. Военные говорили прямо: «Мы призваны защищать Китай, а не стрелять в китайцев». Этот приказ стал травмой и для армии, и для Дэн Сяопина. Вскоре он ушел с формальных постов и на несколько лет исчез из публичной политики, вернувшись позже уже в роли неформального лидера — того, кого в Китае называют «руководителем за ширмой».
П. С.: Для Китая это, скорее, трагическая страница истории. Ее не интерпретируют как «необходимая жертва для спасения государства».
Ю. Т.: Именно так. Большинство китайцев сегодня просто не знают о событиях на площади Тяньаньмэнь. Эта тема вычеркнута не только из учебников — она вычеркнута из коллективной памяти. Я читаю лекции китайским студентам. Когда я говорю, что в 1989 году был Тяньаньмэнь, они отвечают: «Этого не может быть». Я показываю свои фотографии, рассказываю, что видел сам — колонны полиции, перешедшие на сторону демонстрантов, рабочих, профессоров, партийных функционеров. Для них это откровение. Эта страница истории сознательно стерта. И возвращение к ней — это уже не просто политический риск, а экзистенциальный удар по самоощущению государства.
Р. У.: Если гипотетически представить повторение ситуации масштаба Тяньаньмэнь, допускаете ли вы, что армия может не поддержать Си Цзиньпина и отказаться подавлять протесты?
Ю. Т.: Я не верю в повторение событий такого масштаба. Хотя формально некоторые факторы присутствуют: экономические трудности, коррупционные скандалы, напряженность в элите. Но ситуация принципиально иная. Площадь Тяньаньмэнь фактически закрыта как пространство для политики. Государство извлекло из 1989 года урок.
Армия сегодня, несмотря на внутреннюю турбулентность, не находится в состоянии критической деморализации. Да, аресты генералов создают напряжение — за каждым из них тянутся цепочки офицеров, частей, соединений, которые попадают под пристальное внимание контрразведки. Но я не вижу формирования той критической массы, которая могла бы привести к отказу от лояльности. Армия по-прежнему ощущает себя выразительницей национальной идеи. Более того, при Си Цзиньпине она органично вписана в националистический проект — «китайскую мечту о великом возрождении китайской нации». Обратите внимание: в этой формуле нет коммунизма, нет Ленина — есть нация.
За последние годы в Китае резко усилились патриотические, а иногда и националистические настроения. Иногда они принимают жесткие, неприятные формы, граничащие с шовинизмом. Есть традиционные внешние «мишени» — Япония, в неофициальной среде вспоминают и Россию: Приамурье, Приморье, подавление ихэтуаней, разрыв при Хрущеве. Официально этого нет, неофициально это помнят все. Парадокс: мои студенты могут не знать о Тяньаньмэнь, но о том, что Владивосток — это Хайшэньвэй, знают абсолютно все.
П. С.: Правильно ли я понимаю, что именно при Си Цзиньпине впервые целенаправленно выстраивается идея единой китайской нации — не просто государства, а именно нации?
Ю. Т.: Коммунисты начали этот процесс еще в 1949 году. Они не просто объединили страну — они собирали земли: Тибет, Синьцзян, Внутреннюю Монголию. Не успели только Тайвань — началась Корейская война. В гуманитарной сфере ключевым инструментом стало продвижение единого языка — путунхуа. В середине XX века китайцы зачастую не понимали друг друга и были вынуждены писать иероглифы на ладони. Диалекты сохранялись и сохраняются до сих пор, но без общенационального языка невозможно ни образование, ни карьера, ни участие в общегосударственной жизни. Сегодня диалекты живы в Гуандуне, Фуцзяне, на Тайване. Но экономика, скоростные железные дороги, интернет, телевидение ускорили формирование единого национального пространства. При Си Цзиньпине к этому добавился фактор успеха: Китай стал второй экономикой мира, вернулся к активной внешней политике. Это сформировало чувство гордости и принадлежности к великой нации.
Р. У.: Китай все чаще мыслит себя не просто великой державой, а потенциальным лидером мира. Но Запад утверждает: у КНР нет универсальной ценности, которая могла бы быть привлекательной для человечества. В чем, на ваш взгляд, она может заключаться?
Ю. Т.: После 1949 года Мао Цзэдун предлагал миру маоизм и идею мировой революции — и у него действительно были сторонники по всему миру. Затем — «большой скачок», культурная революция, катастрофа. Китайский путь стал ассоциироваться с хаосом.
Дэн Сяопин предложил иную формулу — социализм с китайской спецификой: сочетание рыночной экономики и политического контроля партии как регулятора общенациональных интересов. Эта модель оказалась успешной.
На съезде 2022 года Си Цзиньпин сформировал максимально лояльный аппарат. И тем показательнее волна громких скандалов
На этой основе Си Цзиньпин в 2013 году в Москве выдвинул идею «сообщества единой судьбы человечества». Позже появились четыре глобальные инициативы, включая концепцию «глобального управления», представленную в Пекине в прошлом году.
Впервые за почти столетие правления КПК Китай заявил, что может быть моделью для мира. Но вы правы: Запад пока не готов воспринимать эту модель как универсальную альтернативу.
П. С.: То есть Китай предлагает миру свою управленческо-экономическую модель, считая ее применимой в глобальном масштабе, поскольку она доказала успешность в национальных границах?
Ю. Т.: Именно так. Китай считает, что его путь — это успешная комбинация развития, стабильности и суверенитета. Но принять эту модель извне — значит, согласиться с наднациональной ролью Китая. К этому мир пока не готов.
Р. У.: Вы писали, что инициативы Трампа фактически подрывают китайскую концепцию глобального лидерства. И называли Совет мира в его нынешнем виде унизительным для Пекина.
Ю. Т.: То, что Китай не пригласили изначально в число своего рода соучредителей, для китайцев выглядело, мягко говоря, странно. При этом я бы не стал переоценивать значение самой идеи Совета мира. У Байдена был Саммит демократии: под фанфары собрали порядка девяноста лидеров государств. И кто сегодня вспоминает об этом саммите? Я не исключаю, что и о Совете мира после ухода Дональда Трампа будут помнить немногие.
П. С.: Мне кажется, здесь можно увидеть условную конкуренцию идеологических моделей. Байденовский Саммит демократии опирался на ультралиберализм и демократизацию по западному образцу. Совет мира при Трампе, скорее, капиталистическая и в чем-то имперская конструкция. А у Китая — третья матрица, модель с сильным государственным участием, но с декларируемым вниманием к потребностям общества, с идеей социализма, предполагающего формы обратной связи, участия граждан через различные институты. Фактически мы видим конкуренцию трех идеологических моделей. Но Китаю еще предстоит объяснить свою идею всему миру.
Ю. Т.: И доказать ее состоятельность. Эта идея была выдвинута примерно в 2020–2021 годах, к столетию Компартии Китая. Но затем Китай вошел в полосу турбулентности. Период беспрерывных успехов сменился, если угодно, серо-черной полосой. Мне кажется, Пекин несколько поторопился с заявками на роль глобальной альтернативы. Хотя спрос на рынке идей действительно существует, как и спрос на новые структуры глобального управления. Очевидно, что ООН в нынешнем виде переживает кризис. И здесь появляется Дональд Трамп — бизнесмен, который интуитивно чувствует рыночный запрос.
Китай предложил концепцию «сообщества единой судьбы человечества», но рынок идей ее не принял — по целому ряду причин.
Р. У.: Возможно, мы просто не поняли ее суть. А внутреннее устройство Китая не выглядит для Запада привлекательной моделью — из-за подавления свобод и практик, которые западному сознанию чужды. Отсюда и ощущение, что у Китая нет четко артикулированного идеологического содержания этой инициативы.
П. С.: Проблема в том, что все три модели в качестве мотивационной составляющей предлагают оценивать локальные успехи инициаторов. Но ультралиберализм демократов США больше не в моде, а новый империализм Трампа воспринимается как архаичный. То же происходит и с Китаем: как только у него закончился стремительный экономический рост, китайская модель перестала быть привлекательной. Когда идея универсальна, она не зависит от опыта конкретного государства. Классический социализм с прогрессивной идеей освобождения трудящихся от власти капиталистов с триумфом прошелся по миру, не ожидая, пока СССР докажет состоятельность этой идеи.
Ю. Т.: Посмотрите на историческую логику. В 1949 году коммунисты приходят к власти — какую модель брать? Советскую. СССР тогда стремительно восстанавливался, было очевидно, что плановая экономика работает. Умирает Мао — страна в руинах. Перед Дэн Сяопином встает вопрос: какую модель выбрать? Западную. Но не полностью — сохраняются пятилетки, госсобственность, монополии. Просто включается рыночный «форсаж». А кто помогал Дэн Сяопину? Запад, рассматривавший Китай как второй фронт против Советского Союза. Технологии, финансы, рынки — все это было открыто. Так и заработала модель «социализма с китайской спецификой».
Сегодня этот форсаж выключен. Запад не ускоряет, а тормозит развитие Китая. Новую глобальную модель Пекин вынужден конструировать самостоятельно — и это крайне сложно. Санкционное давление бьет прежде всего по приморским провинциям, ориентированным на западные рынки.
Р. У.: Нет ли в китайском обществе ощущения усталости от Си Цзиньпина?
Ю. Т.: Среди моих китайских друзей и студентов — а они достаточно свободолюбивы — разговоров об усталости нет. Есть претензии к ковидной политике, к чрезмерной жесткости. Но в целом Си Цзиньпина воспринимают как национального лидера.
Один мой знакомый — миллионер — сформулировал это так: «Нам не нужен Мао как Маркс и Ленин. У нас есть Конфуций и Мэн-цзы. Если компартия хочет играть в идеологию — пусть играет, лишь бы обеспечивала стабильность и условия для бизнеса».
Поэтому многие вступают в партию формально. Из ста миллионов членов КПК далеко не все убежденные большевики. Даже терминология есть: просто «гунчандан» — член партии, и «большевик» — тот, кто действительно верит в идеалы 1940–1950-х годов. Среди последних, кстати, много людей с теплым отношением к России.
П. С.: Стоит ли нам опасаться китайской турбулентности?
Ю. Т.: Откровенно говоря, это тревожный сигнал для нас. Китай — стратегический партнер России. Формально мы не союзники, но в нынешней международной обстановке мы «стоим спиной к спине». Уровень взаимодействия в сфере безопасности между нашими вооруженными силами сегодня по ряду параметров даже превосходит союзнический.
Уже несколько лет подряд проводятся совместные патрулирования стратегических сил. Речь, в частности, идет о совместных полетах российских и китайских стратегических бомбардировщиков. Российские машины, как известно, всегда несут ядерное оружие. Самолеты встречаются в определенной точке, выстраивают общий порядок и выполняют патрулирование. Как правило, это происходит вблизи Японии — в международном воздушном пространстве, но рядом с американскими базами.
П. С.: Это, по сути, сверхвысокий уровень доверия между Пекином и Москвой.
Ю. Т.: Именно так. Это не просто совместный пролет. В ходе таких операций происходит обмен частотами, кодами, элементами управления. То же самое касается и военно-морского флота: российские и китайские корабли формируют совместные флотилии, проходят у берегов Японии, Южной Кореи и даже доходят до района Аляски. Это очень высокий уровень стратегического партнерства и взаимопонимания.
Поэтому, когда встречаются Путин и Си Цзиньпин, — это встреча двух верховных главнокомандующих ядерных держав, обсуждающих вопросы глобальной безопасности. Совсем недавно состоялась их видеобеседа, продолжавшаяся около полутора часов. Публично показали лишь протокольную часть — взаимную поддержку и подтверждение позиций. Но сам факт такого контакта в нынешних условиях чрезвычайно важен.
Он важен для всего мира на фоне давления на Россию, ситуации вокруг Украины, внутренней турбулентности в Китае, напряженности вокруг Тайваня и в Южно-Китайском море. Кроме того, Россия и Китай — ключевые державы ШОС и БРИКС. В условиях нарастающей угрозы удара по Ирану, который также входит и в ШОС, и в БРИКС, иранский сюжет, безусловно, присутствовал в повестке этих переговоров.
Поэтому ситуация с генералами не беспрецедентная, но крайне чувствительная. Я сильно сомневаюсь в версиях о заговоре или тайной эвакуации Си Цзиньпина. Однако отрицать очевидное нельзя: Китай переживает период политической турбулентности.