Какой дорогой пойдет Исламская Республика с новым аятоллой
Иран официально объявил об избрании Советом экспертов (Меджлис-е Хебраган) нового верховного лидера страны — Сейеда Моджтабы Хосейни Хаменеи. Это сын аятоллы Али Хаменеи, который погиб 28 февраля в результате американо-израильских авиаударов.
Пока мы не наблюдаем его в публичном пространстве. Возможно, иранское руководство думает о безопасности: в Израиле уже заявили, что рассматривают аятоллу как потенциальную цель. В то же время Иран подтвердил, что Моджтаба Хаменеи получил ранения в результате тех же ударов 28 февраля, погибли также его жена и сестра. Мировые СМИ спекулируют о состоянии его здоровья, есть даже мнение, что он в коме. Никаких фото или видео с его участием Тегеран не показал. Но 12 марта государственная телерадиокомпания распространила заявление от имени нового верховного лидера. В нем говорится о намерении продолжать военные действия и блокировать Ормузский пролив, пока Иран не получит репарации, а США и Израиль не признают поражение.
Моджтаба Хаменеи стал третьим верховным лидером в истории Исламской Республики. На протяжении многих лет он рассматривался в экспертных и политических кругах как один из наиболее влиятельных представителей ближайшего окружения верховного лидера и как ключевая фигура среди сыновей Али Хаменеи. При том что Моджтаба не самый старший в семье, а второй по возрасту.
Он крайне редко появлялся в публичном пространстве и избегал открытой политической активности, но иранской общественности хорошо известно о его значительном влиянии на внутренние процессы в аппарате верховного лидера и о тесных связях с различными центрами силы внутри системы.
Политико-институциональная специфика произошедшего транзита власти имеет принципиальное значение и будет во многом определять характер следующего этапа развития политической системы страны.
Приход Моджтабы Хаменеи к власти стал не столько результатом богословского отбора или институционального консенсуса внутри религиозно-политической системы, сколько следствием сложившейся военно-политической ситуации, которая постфактум была оформлена в виде религиозной легитимации. Иными словами, речь идет не о традиционном механизме преемственности, предусмотренном политической архитектурой Исламской Республики, а о новой модели, в которой ключевую роль сыграл силовой аппарат.
Иран уже сталкивался с подобной ситуацией. После смерти в 1989 году аятоллы Рухоллы Хомейни, первого верховного лидера Ирана, его сын Ахмад предпринял шаги, во многом напоминающие те, которые сегодня ассоциируются с Моджтабой Хаменеи: он стремился использовать близость к верховному лидеру и семейный доступ к центрам принятия решений для закрепления своей власти. Ахмад Хомейни контролировал переписку отца, готовил письма от его имени и выстраивал связи с военными структурами. Согласно французским дипломатическим архивам того периода, он якобы даже пытался заручиться международным признанием закрытого совета, который мог бы взять власть в свои руки после смерти Хомейни. Хотя его отец категорически не приветствовал передачу власти сыну, поскольку подобная практика, по его мнению, неизбежно напоминала бы монархическую модель правления.
Попытки Ахмада не увенчались успехом. В вопросе о преемственности тогда основную роль сыграл Совет экспертов — религиозно-политический орган, обладающий конституционным правом избрания верховного лидера и играющий роль наднационального парламента. Он состоит из 88 муджтахидов, самых влиятельных в Иране богословов. В тот период Совет экспертов пользовался значительным политическим авторитетом и фактически выступал важнейшим институтом, определявшим стратегические решения внутри иранской системы власти.
Он сделал выбор в пользу тогдашнего президента Ирана Али Хаменеи, одного из ближайших соратников Хомейни. Тот сначала даже отказывался от поста рахбара, поскольку, по его словам, не обладал нужными навыками и авторитетом, которые необходимы для богослова и статуса аятоллы.
Важно учитывать и политический контекст того периода. К моменту избрания Хаменеи уже завершилась Ирано-иракская война и страна находилась в иной внутриполитической ситуации по сравнению с нынешними кризисными условиями. А Корпус стражей Исламской революции еще не играл той политической роли, которую он приобрел позднее. В конце 1980-х годов КСИР в основном выполнял военные функции и не был полноценным политическим актором.
В 1995 году Ахмад Хомейни внезапно скончался. К тому моменту КСИР и часть духовного истеблишмента уже исключили возможность его дальнейшего политического усиления. Ключевой ошибкой Ахмада стало стремление встать над силовыми структурами, а не встроиться в их систему.
Моджтаба Хаменеи, по всей видимости, извлек урок из этого опыта. Он, напротив, выступил своего рода посредником, контролирующим потоки информации, финансовые ресурсы и взаимодействие между аппаратом верховного лидера и сложной, фрагментированной системой командования КСИР. Отмечается его участие в управлении финансовыми активами, связанными с офисом верховного лидера, а также в координации взаимодействия с рядом региональных союзников и партнерских структур на Ближнем Востоке, включая такие движения, как ливанская «Хезболла» и «Ансар Аллах» (йеменские хуситы).
Передача высшей власти «по наследству» противоречит принципам Исламской революции 1979 года, которая как раз выступала против монархической модели
Моджтаба вообще не посторонний человек для Корпуса стражей Исламской революции. В 1987 году он вступил в ряды КСИР после окончания средней школы и отправился на фронт Ирано-иракской войны. Есть данные, что некоторые его боевые товарищи впоследствии пошли по военной линии, сегодня служат в разведке и иных структурах безопасности и до сих пор поддерживают теплые отношения друг с другом.
В итоге взаимодействие с силовиками принесло свои плоды. Моджтаба Хаменеи был избран большинством голосов членов Совета, что позволяет говорить о соблюдении предусмотренных конституционных процедур и институциональных норм. Однако тот факт, что решение было принято не единогласно, свидетельствует о наличии разногласий внутри религиозного истеблишмента. Ряд аятолл, чьи имена не разглашаются, высказывали сомнения в отношении кандидатуры Моджтабы Хаменеи, поскольку передача высшей власти «по наследству» противоречит принципам Исламской революции 1979 года, которая как раз выступала против монархической модели.
В этой ситуации именно КСИР сыграл важную роль в избрании Моджтабы, настаивая, что эта фигура способна обеспечить единство политических элит, религиозного руководства и общества в условиях сложной внутренней и международной обстановки. Если бы значительная часть аятолл принципиально выступила против этой кандидатуры, то и КСИР ничего бы не смог предпринять. Великие аятоллы обладают статусом Марджа-и-таклид, который подразумевает запрет использования против них силовой функции (даже шах в свое время не решался задействовать репрессивный аппарат для их нейтрализации). Это могло бы привести к серьезным внутренним противоречиям и даже к институциональному расколу.
Однако религиозный истеблишмент, по-видимому, предпочел избежать открытого конфликта, понимая, что в текущих условиях, на фоне агрессии США, время для политических столкновений крайне неподходящее, и прислушался к силовикам.
Таким образом Корпус стражей Исламской революции фактически завершает долгий переход от статуса защитника режима к роли его непосредственного оператора. Речь уже идет не просто о военной структуре или группе генералов, а о сложной институциональной сети, включающей представителей военного, политического, экономического и административного истеблишмента, обладающих значительным опытом государственного управления. Особенно заметно усиление КСИР проявилось в условиях войны, когда именно эта структура фактически стала ключевым координатором стратегических решений и управления страной. Некоторые исследователи говорят о формировании в Иране своеобразного «государства внутри государства».
При Али Хаменеи в политико-религиозных вопросах сохранялись иерархическая дистанция и формальное подчинение КСИР духовному руководству. При Моджтабе Хаменеи эта дистанция может существенно сократиться не столько из-за его радикализма, сколько из-за отсутствия политического веса. Кроме того, формируется ситуация, когда верховный лидер, не появляющийся в публичном пространстве, чье физическое состояние остается предметом многочисленных предположений, а политическая легитимность во многом опирается на поддержку силовых структур, оказывается в значительной степени зависим от силового института, который обеспечил его приход к власти.
Вопрос уже не в том, является ли Моджтаба Хаменеи сторонником жесткой линии или прагматиком. Гораздо важнее, способен ли верховный лидер принимать самостоятельные решения, которые могут не совпадать с интересами Стражей революции. История Исламской Республики знает лишь один прецедент, когда верховный лидер сделал выбор, противоречащий его собственным политическим убеждениям и инстинктам. Речь идет о согласии Рухоллы Хомейни на прекращение войны с Ираком, которое он сам сравнил с «испитием чаши яда».
Для всего Ближнего Востока (главным образом для монархий Залива и непосредственных соседей Ирана) усиление роли Корпуса стражей Исламской революции существенно меняет стратегическую картину. КСИР уже давно выступает как ключевой инструмент реализации региональной политики Ирана через сеть союзников, партнерских движений и различных военно-политических формирований. Если влияние КСИР будет и дальше укрепляться, это может привести к более жесткой и конфронтационной линии во внешней политике Тегерана. Для Ближнего Востока это означает рост неопределенности и увеличение рисков дальнейшей эскалации.
Моджтаба Хаменеи относится к жесткому консервативному лагерю. Он считается сторонником принципиальной линии по ключевым вопросам национальной безопасности, в том числе по ядерной программе. Например, он активно поддерживал бывшего президента, консерватора Махмуда Ахмадинежада в период его правления. Сам Ахмадинежад проводил жесткую линию во внешней политике и активно продвигал иранскую ядерную программу, что сопровождалось рядом громких и нередко скандальных заявлений, формировавших противоречивый международный образ Ирана. Однако со временем политические пути Ахмадинежада и Моджтабы Хаменеи разошлись.
При этом вопрос о возможном создании Ираном ядерного оружия остается крайне чувствительным. Официально Тегеран продолжает заявлять о мирном характере своей ядерной программы и придерживаться статуса участника Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО).
Однако внутри иранского политического истеблишмента все чаще звучит аргумент, что наличие стратегического сдерживающего потенциала предотвратит внешнее давление и военные угрозы. В условиях текущего конфликта можно ожидать, что позиция иранского руководства по ядерной программе будет более консолидированной и жесткой.
Моджтаба также разделяет скептическое отношение к «ядерной сделке» с Западом, которое в свое время выражал и Али Хаменеи. Однако его отец, обладавший большим политическим опытом, проявлял определенную прагматичность: он хотя и критиковал соглашение, но все же позволил правительству реализовать стратегию переговоров, фактически предоставив ему пространство для маневра. Моджтаба, по мнению многих наблюдателей, может оказаться менее склонным к подобной гибкости.
Об иных взглядах Моджтабы Хаменеи известно сравнительно немного. Это связано с тем, что на протяжении многих лет он избегал публичности и не стремился открыто играть политическую роль в силу ряда причин (связь с отцом, неодобрение богословов и т. д.). Он никогда не выступал публично с речами, не существует сколько-нибудь значимых видеозаписей или аудиовыступлений с его участием, за исключением небольшого фрагмента из духовной семинарии. Поэтому его политические позиции в значительной степени реконструируются косвенно, через его окружение, институциональные связи и биографию.
Моджтаба долгое время преподавал исламскую юриспруденцию (фикх) в Куме — главном центре шиитской мысли в Иране. Уже один этот факт указывает на его глубокую интеграцию в традиционную религиозную среду. Кроме того, его устойчивые связи и поддержка со стороны КСИР позволяют предположить, что по своим убеждениям он может быть даже более консервативным, чем его отец Али Хаменеи, который, несмотря на репутацию жесткого лидера, нередко демонстрировал политическую гибкость.
В условиях войны нельзя исключать, что Моджтаба выступит за ужесточение религиозного и социального регулирования. Исторически в Иране периоды кризиса часто сопровождались усилением дисциплины и контроля со стороны государства (как это было во время Ирано-иракской войны 1980–1988 годов). Военное время, как правило, требует более жесткого управленческого подхода.
При этом перед ним будет стоять важная задача сохранить баланс внутри политической системы. Чрезмерное усиление силовых структур может вызвать раздражение в обществе и непонимание части тех политических и религиозных кругов, которые в целом остаются лояльны идее Исламской Республики. Поэтому для него крайне важно не допустить ситуации, при которой КСИР получил бы полный политический карт-бланш.
Моджтаба поддерживал усилия Ирана по углублению сотрудничества с незападными международными структурами. В частности, когда президент Ибрагим Раиси активно продвигал курс на вступление Ирана в БРИКС и ШОС, Моджтаба Хаменеи, по некоторым данным, относился к этой стратегии благожелательно и поддерживал ее. Его отношение к России в целом оценивается как прагматичное.
Говорить о какой-либо масштабной и однозначной поддержке нового верховного лидера со стороны иранского общества на данный момент преждевременно. В значительной степени это связано с тем, что широкие слои населения знают о нем относительно немного.
Тем не менее определенное представление о социальной базе, на которую может опираться действующая политическая система 90-миллионного Ирана, можно получить, анализируя результаты последних президентских выборов, состоявшихся после трагической гибели Ибрагима Раиси.
Сможет ли новый аятолла сформироваться как самостоятельный лидер, стоящий над различными группами влияния внутри иранской элиты, или же будет вынужден учитывать интересы КСИР?
В частности, ультраконсервативный политик Саид Джалили получил около 13,5 млн голосов. Это значительная электоральная группа, представляющая наиболее идеологически убежденную часть сторонников Исламской Республики. Умеренно-консервативный политик и спикер парламента Мохаммед Багер Галибаф получил порядка 9–10 млн голосов. Действующий президент Масуд Пезешкиан получил около 14 млн голосов, значительную часть которых отдали представители этнических меньшинств, прежде всего иранские азербайджанцы, к которым он сам принадлежит.
Таким образом, можно говорить о наличии в иранском обществе устойчивого политического ядра, составляющего порядка 13–14 млн человек, которое последовательно поддерживает ультраконсервативную модель Исламской Республики и ключевые институты ее власти. А значит, готовы поддержать и Моджтабу Хаменеи, поскольку они традиционно ориентируются на решения высшего духовного руководства и воспринимают позицию аятолл как авторитетную и определяющую.
Но если объединить различные консервативные и реформаторские группы, выступающие за сохранение самой модели Исламской Республики, то получится примерно 55 млн человек, что составляет около 60% населения страны. Эти группы могут расходиться во взглядах на темпы и глубину реформ, однако в целом не ставят под вопрос существование самой политической системы.
Одновременно существует значительный слой граждан, порядка 30–35 млн человек, которые занимают нейтральную или аполитичную позицию. Эти люди сосредоточились прежде всего на социально-экономических вопросах. Теоретически их политические предпочтения могут измениться при появлении альтернативных моделей развития, однако на данный момент они не демонстрируют высокой политической мобилизации.
Наконец, есть сравнительно небольшая группа граждан, 2–3 млн человек, которая выступает категорически против существующей системы и потенциально готова к активным протестным действиям. Однако эта среда остается фрагментированной. У нее нет лидера, способного сформировать альтернативный политический проект.
Следует также учитывать, что иранские власти жестко реагируют на попытки дестабилизации. Государственный аппарат безопасности, включая структуры КСИР, обладает значительными возможностями для контроля над ситуацией. События последних месяцев показали, что власти готовы оперативно реагировать на любые формы внутреннего давления и обладают институциональной устойчивостью в условиях кризисов.
Характер нового этапа политической истории Ирана во многом будет зависеть от того, насколько устойчиво страна сможет пройти ближайшие недели в условиях внешнего давления и внутренней перестройки системы власти, а также от того, какую роль в этой конфигурации сумеет сыграть Моджтаба Хаменеи. Устойчивость иранской политической модели во многом обеспечивалась способностью верховного лидера согласовывать интересы конкурирующих элитных групп — религиозного истеблишмента, силовых структур и политических институтов.
Ключевой вопрос заключается в том, сможет ли новый аятолла со временем сформироваться как самостоятельный лидер, стоящий над различными группами влияния внутри иранской элиты, или же он будет вынужден постоянно учитывать позиции и интересы КСИР.