Экономика России по ряду базовых продуктов с 2022 года замещает не только импорт, но и экспорт, удлиняя цепочки создания стоимости, ориентированные на внутренний рынок. Как далеко может зайти процесс окукливания российского хозяйства?
Прогрессирующая на глазах деглобализация мировой экономики, усилия широкого спектра стран — от Индии до некогда глобального гегемона США — к созданию либо восстановлению собственной промышленной базы стремительно меняют внешний контекст развития российского хозяйства. В случае нашей страны импульс к суверенизации — выстраиванию у себя дома полной линейки стратегически важных отраслей и технологий — многократно усилен идущей пятый год открытой санкционной войной Запада против России.
Где-то вводился прямой запрет на поставку продукции и технологическое сотрудничество, где-то такие ограничения возникали явочным порядком вследствие появившихся трудностей с осуществлением платежей. Так или иначе, с 2022 года России пришлось резко разворачивать сам вектор развития национальной экономики, доминировавший до 2021 года, и сегодня можно видеть первые результаты этого поворота. Они оказались весьма драматическими: по итогам 2025 года импорт сжался с 20 до 15% ВВП, а экспорт просел еще более сильно — с 30 менее чем до 18% ВВП (см. график 1). Это значит, что наряду с мощно развернувшимся импортозамещением идет процесс экспортозамещения. То есть существенная часть ресурсов, ранее уходившая за пределы страны, стала использоваться в передельных цепочках внутри России для создания продукции, ориентированной на внутренний рынок.
Как далеко может зайти процесс отделения России от мировой экономики? Разумно ли использовать сегодня в качестве целевого ориентира уровня открытости экономики экспортные квоты международно торгуемых товаров, характерных для зрелого СССР? Или в какой-то момент политика «хозяйственного окукливания» станет контрпродуктивной для нашей экономики?
Мы попробовали подступиться к ответам на эти вопросы, проанализировав несколько ключевых видов крупнотоннажной промышленной продукции, традиционно формирующих лицо российской внешней торговли.
Нефтедобыча вплоть до 2019 года демонстрировала рост, несмотря на первую волну секторальных санкций западных стран 2014 года и ограничений, связанных с вступлением России в декабре 2016 года в расширенный клуб ОПЕК+. В 2019-м был достигнут локальный максимум добычи в 561 млн тонн, лишь немного недотягивавший до советского пика добычи 1988 года, когда на территории РСФСР было добыто 570 млн тонн нефти (весь СССР добыл тогда 624 млн тонн, больше всех в мире; США тогда добывали 405 млн тонн).
Однако пропорция распределения добытой нефти между внутренним и внешним рынками была совершенно другой. Заведующий сектором прогнозирования ТЭК Института народнохозяйственного прогнозирования (ИНП) РАН Валерий Семикашев подсчитал по данным советской внешнеторговой статистики, что в 1988 году на экспорт уезжало 205 млн тонн нефти и 61 млн тонн нефтепродуктов, что составляло 43% от общесоюзной добычи (сделать оценку отдельно для РСФСР не представляется возможным). Тогда как в 2019 году экспорт сырой нефти, по данным Семикашева, составил 269 млн тонн и еще 143 млн тонн было вывезено за границу в переработанном виде. Таким образом, экспортная квота по нефти выросла за тридцать лет кардинальным образом — с 43 до 73% (см. график 2).
«СССР в первую очередь обеспечивал нефтью собственную экономику, а в экспорте значительная часть, примерно две трети поставок, шла в дружественные страны с ядром СЭВ, причем по заниженным, субсидируемым ценам, — говорит Валерий Семикашев. — в 2019 году резко выросла не только общая доля экспорта в производстве, но и доля капиталистических стран в экспорте, которые с 2022 года перешли в статус недружественных — на них приходилось уже около 60 процентов экспорта сырой и переработанной нефти».
После 2019 года развитие нефтяной отрасли столкнулось с серьезными вызовами: сначала пандемия COVID-19, а затем, с 2022 года, целая серия отраслевых и адресных корпоративных санкций. Потеря западных рынков была в значительной степени компенсирована перенаправлением поставок в дружественные страны, прежде всего в Индию, Китай и Турцию, для чего потребовалась организация новых логистических и платежно-расчетных цепочек. Однако физические показатели российского нефтяного сектора все же снизились: добыча в 2025 году опустилась до 512 млн тонн (−9% к 2019 году), экспорт сырой нефти сократился почти на 12%, до 238 млн тонн, экспорт нефтепродуктов упал сильнее — на 20%, до 114 млн тонн. В целом доля экспорта в добыче за шесть лет немного снизилась, по итогам 2025 года, исходя из вышеприведенных данных, она может быть оценена в 69%. При этом доля недружественных стран в российском нефтяном экспорте упала кардинально — Валерий Семикашев оценивает ее по итогам 2025 года в 10‒15%.
Если посмотреть на абсолютное изменение показателей, то мы увидим, что добыча нефти за последние шесть лет сократилась на 49 млн тонн, тогда как зарубежные поставки нефти и нефтепродуктов снизились на 60 млн тонн. Внутреннее потребление нефти выросло на очень скромные 11 млн тонн (+7,4%). Есть ли резервы для наращивания потребления нефти внутри страны?
«Я не считаю нашу экспортную квоту в нефтяной отрасли завышенной, — рассуждает Валерий Семикашев. — Потребить больше продуктов переработки нефти наша страна не в состоянии. А эффективно по мировым меркам производить нефть мы можем существенно больше потребляемого объема. Почему бы не зарабатывать на экспорте? Конечно, если мы будем развивать цепочки переработки нефти внутри страны, то с учетом задействования смежных отраслей и разработки новых технологий мы на круг заработаем больше. Но это в значительной степени умозрительные построения. На самом деле потенциальных цепочек переработки совсем немного. По большому счету речь идет о нефтехимии. Но нефтехимией мы сейчас активно занимаемся. И тоже делаем в нефтехимии гораздо больше, чем может переварить собственная экономика, то есть работаем в расчете на экспорт».
В газовой отрасли случившуюся в 2022 году потерю европейского рынка пока не удалось компенсировать южным и восточным направлением вывоза. Суммарный экспорт газа, включая СПГ, по итогам 2025 года составил 145 млрд кубометров против 259 млрд кубометров в 2019 году. При этом рост внутреннего потребления газа составил всего 38 млрд кубометров, то есть покрыл треть провала экспортного спроса, тогда как две трети было транслировано в снижение добычи газа, которое сократилось до 663 млрд кубометров в 2025 году с 739 млрд кубометров в 2019-м.
Таким образом, снижение экспортной квоты в газовой отрасли в последние шесть лет оказалось более выраженным, чем в нефтяной. Согласно расчетам Валерия Семикашева, доля экспорта в добыче газа снизилась с 35% в 2019 году примерно до 22% в 2025-м (см. график 3), но тем не менее она остается гораздо более высокой, чем в позднем СССР (13% в 1990 году — оценка Семикашева также в целом по СССР, сделать корректную оценку отдельно по РСФСР не представляется возможным из-за запутанных межреспубликанских перетоков). На капиталистические страны в 1990 году приходилось 45% советского газового экспорта, к 2019 году эта доля увеличилась до 80%, но затем кардинально снизилась: в 2025-м на недружественные страны пришлось примерно 30% совокупного экспорта, подсчитал Валерий Семикашев.
Что можно делать с природным газом, если не экспортировать?
Можно активизировать газификацию коммунального сектора в регионах. Завершение технологически оправданной газификации магистральным газом потребует нескольких десятков миллиардов рублей инвестиций и порядка 20 млрд кубометров ежегодных дополнительных поставок голубого топлива в дома россиян. Дополнительный плюс в 10 млрд кубометров при самых благоприятных раскладах в ближайшие годы может дать российский рынок газомоторного топлива.
Очищая «жирный» газ ряда месторождений, полученные ценные примеси к метану можно использовать в качестве топлива (сжиженные углеводородные газы) либо сырья для химической промышленности, прежде всего полимеров. По производству крупнотоннажных полимеров Россия уже стала нетто-экспортером, можно еще окончательно заместить остаточный импорт в сырье и изделиях, но значительного потенциала утилизации газового сырья это направление не имеет.
Получается, что полноценная эксплуатация даже действующих, обустроенных и разбуренных месторождений газа в России требует его эффективной монетизации за пределами РФ, на глобальном рынке. Конечно, требования к газовому экспорту, как, собственно, и к любому другому, очевидны: обязательная диверсификация направлений, избегание монопсонии (диктата одного покупателя), минимизация транзитных рисков. Валерий Семикашев с коллегами также активно продвигает идею пакетных экспортных сделок, когда вместе с газовыми контрактами нашим партнерам в дружественных странах мы предлагаем технологические решения по его использованию, например компрессорное оборудование или турбины для газовых ТЭС.
Есть еще более смелые инициативы, предполагающие развитие переделов метана внутри страны, но тоже с экспортной перспективой. Речь идет о производстве из природного газа «голубого» водорода (с применением технологий улавливания, хранения и утилизации углекислого газа) с последующим его преобразованием в низкоэмиссионный аммиак для транспортировки на мировые рынки (подробнее см. статью «Удлинить цепочку» в № 43 нашего журнала за 2022 год).
Угольная отрасль долгое время была ведущим поставщиком топлива для энергетики и народного хозяйства в СССР, но в 1970‒1980-е годы уступила эту роль. «Пиковые показатели добычи и экспорта угля в СССР пришлись на 1988 год: добыча в СССР составила 772 миллиона тонн, в том числе в РСФСР — 426 миллионов тонн. Экспорт составил только 39 миллионов тонн, это пять процентов от добычи. То есть он не играл значимой роли в динамике и экономике отрасли, — рассказал Валерий Семикашев. — В постсоветской России почти весь прирост добычи угля за последние 15‒20 лет пошел на экспорт. В пиковых 2019 и 2021 годах добыча в России достигала 440 миллионов тонн (больше, чем в РСФСР). И была значительно более эффективной. Например, число занятых в отрасли сократилось почти в десять раз. И половина добытого угля шла на экспорт».
Значительная часть нефти и газа Западной Сибири поехала за границу, принося валютные ресурсы для наращивания импорта, прежде всего технологического и инвестиционного
В последние годы из-за непростой мировой конъюнктуры угольного рынка и логистических проблем с вывозом кузбасского угля экспортные поставки российского угля несколько снизились — до 203 млн тонн в 2025 году против 218 млн в 2019-м (−7%). Две трети «недостачи» экспорта транслировалось в снижение добычи — она сократилась до 429 млн тонн по итогам 2025 года против 439 млн тонн в 2019-м. Рост внутреннего потребления на 5 млн тонн за шесть лет и снижение отраслевой экспортной квоты с 50 до 47% являются чисто символическими (см. график 4).
Есть ли сегодня резервы для кардинального увеличения внутреннего потребления угля? Что касается энергетики, то однозначно нет. За последние сорок лет Россия существенно уменьшила долю угля в топливном балансе энергетики, заменив значительный массив угольных ТЭС на более эффективные и экологичные газовые станции. О сознательном реверсе не может быть и речи.
Теоретически в качестве самостоятельного направления использования угольного сырья может быть рассмотрена углехимия. Но при наличии значительных собственных ресурсов нефти и газа химические производства, в том числе неисчерпаемое многообразие малотоннажной специальной химии, гораздо эффективнее развивать именно на этой базе.
Черная металлургия оказалась в числе наиболее сильно пострадавших от санкций российских отраслей. Практически тотальное эмбарго на поставки стальной продукции в Европу, Америку и Великобританию в одночасье отрезало самые емкие и маржинальные рынки сбыта. За последние четыре года экспорт удалось частично перенаправить в дружественные страны, но тем не менее удержать объемы зарубежных поставок не удалось. По оценкам ассоциации «Русская сталь», экспорт стальной продукции в натуральном выражении сократился в 2025 году по отношению к 2021 году примерно на 9 млн тонн, до 24 млн тонн. Практически соразмерным, на 10 млн тонн, до 67 млн тонн, сократилось производство. Таким образом, несмотря на формальное сокращение экспортной квоты в отрасли с 43 до 36%, внутренний рынок стальной продукции в натуральном выражении за прошедшие четыре года фактически не увеличился.
Среднедушевое видимое потребление стали в России не слишком велико для современной индустриальной страны, всего 303 кг. Это выше среднемирового уровня (215 кг/чел.), но существенно меньше, чем у мировых лидеров. В Китае этот показатель оценивается в 601 кг, в Японии — в 419 кг, а в Южной Корее и вовсе в 923 кг. Существенно опережают Россию по душевому потреблению стали даже такие страны, как Чехия (532 кг) и Турция (444 кг).
Уровень России скорее соответствует уже создавшим развитую инфраструктуру — но и уже в значительной степени деиндустриализовавшимся — странам Запада. Но никак не соответствует стоящим перед Россией задачам инфраструктурного развития, жилищного строительства и развития промышленности, освоения территории. Решение этих задач кратно увеличит внутренний спрос на сталь, по меньшей мере вдвое.
Кроме того, не надо забывать, что заметный объем (порядка 6,3 млн тонн в 2024 году) составил чистый непрямой импорт стали — это сальдо ввоза-вывоза металлосодержащей продукции. «Это тот объем спроса на металл, который есть в стране уже сейчас, — объясняет Игорь Буданов, заведующий лабораторией прогнозирования производства и использования конструкционных материалов ИНП РАН. — Однако для его удовлетворения нужно не просто лить сталь и тем более не гнать полуфабрикат, а расширять выпуск металлоизделий в стране на более высоких переделах». К слову, Буданов на основе данных советской статистики показывает, что металлургия РСФСР в 1990 году больше половины произведенной продукции отправляла в другие республики либо в дальнее зарубежье, но чистого металла в разных формах, оставляя за скобками обмен металлсодержащей продукции, получала оттуда еще больше.
Таким образом, кейс сталелитейной промышленности, в отличие от топливных отраслей, показывает наличие значительных резервов наращивания внутреннего потребления, а значит, и производства металла и металлосодержащей продукции. По большому счету «разворот вовнутрь» в российской черной металлургии еще в самом начале пути.
Прежде чем обратиться к обсуждению фактического и желательного уровня открытости российской экономики сегодня, предпримем небольшой исторический экскурс и посмотрим, насколько активно взаимодействовала с внешним миром экономика СССР и постсоветской России в первые десятилетия своей жизни.
Есть устойчивое представление о советской плановой экономике как о замкнутой и чуть ли не автаркичной. Казалось бы, приведенные выше значения позднесоветских экспортных квот, по крайней мере в отраслях ТЭК, не противоречат такому взгляду.
Что касается показателей макроуровня, то советская статистика не признавала «капиталистический» ВВП (последний был впервые рассчитан Госкомстатом СССР в 1990 году, в предпоследний год существования государства), оперируя категорией совокупного общественного продукта, СОП). Кроме того, показатели экспорта и импорта в фактическом валютном выражении существенно зависели от нерыночных цен поставок в страны соцлагеря и из них, а пересчет из валюты в рубли производился по фиксированному, искусственно завышенному курсу рубля. Поэтому фигурирующие в советологической экономической литературе значения позднесоветской экспортной квоты в диапазоне 5‒10% СОП имеют мало отношения к реальности и в любом случае несопоставимы с показателями рыночного периода.
«Экономика СССР была слишком специфической, чтобы ориентироваться на нее в современных условиях, — рассуждает Александр Широв, директор ИНП РАН. — Прежде всего потому, что в СССР существовала государственная монополия на внешнеэкономическую деятельность. Кроме того, была практически полная сбалансированность внешней торговли. Сейчас этого нет».
Остается пользоваться нарративами советской экономической истории. Общеизвестно, что советская индустриализация 1930-х годов проводилась при масштабных инъекциях иностранных компетенций и технологий. Американское бюро Альберта Кана спроектировало более пятисот фабрик, заводов, объектов инфраструктуры СССР, включая такие знаковые объекты, как ГАЗ и Магнитка, Челябинский тракторный завод и ДнепроГЭС.
Но и в послевоенные десятилетия, когда Советский Союз достиг пика своего могущества, активное взаимодействие страны с внешним, в том числе капиталистическим, окружением по линии внешней торговли и технологических заимствований продолжалось. Материальной базой для этого стал нефтегазовый экспорт.
В первой половине 1970-х было достигнуто резкое увеличение добычи углеводородов за счет активной разработки открытых в 1960-е годы гигантских месторождений Западно-Сибирской нефтегазоносной провинции (крупнейшие из них — нефтяной Самотлор и газовый Ямбург, дающие нам ресурсы и сегодня, были открыты в 1966 и 1969 годах соответственно). И постепенно, но неуклонно значительная часть этих углеводородов поехала за границу, принося валютные ресурсы для наращивания импорта, прежде всего технологического и инвестиционного.
Всем известен кейс АвтоВАЗа: огромный автозавод был построен в Тольятти в 1966‒1970 годах по проекту итальянской фирмы FIAT на кредитные деньги европейских банков, а советские «Жигули» представляли собой адаптацию хита итальянских продаж второй половины 1960-х — компактного Fiat-124.
Менее известны примеры технологических заимствований в химической промышленности. 19 апреля 1974 года вышли в свет сразу два постановления ЦК и Совмина СССР о строительстве в Сибири двух крупных нефтехимических комплексов — в Тобольске и Томске. Пропиленовое производство в Томске проектировалось и работало по итальянской технологии, на итальянском оборудовании фирмы Tecnimont. Валютные затраты на привлечение к проекту зарубежного партнера составили 150 млн долларов. Чтобы отбить эти деньги, на комбинате решили создать производство метанола и рассчитаться его поставками с итальянцами. Оборудование для выпуска метанола приобретали в Великобритании. В 1986 году чуть больше трети экспорта «Томскнефтехима» шло в счет компенсации предоставленных под оборудование и технологии кредитов.
Не избежал кооперации с развитыми капстранами и Тобольский комбинат. Лицензия на производство бутадиена методом одностадийного дегидрирования бутана под вакуумом была приобретена у американской фирмы Air Products, а значительную часть основного технологического оборудования для установки по производству бутадиена заказали японской Toyo Engineering.
Наткнувшись на кейсы промышленно-технологического импорта в Тобольске и Томске, поначалу мы, не скроем, недоумевали. Мы привыкли думать, что высокая зависимость от импортных технологий сформировалась уже в рыночной России. Но при внимательном знакомстве с экономической историей выясняется, что в целом ряде отраслей зависимость от зарубежных поставок начала укореняться еще в далекие 1970-е.
В химической отрасли сторонником широкой международной кооперации был сам министр химической промышленности СССР с 1965 по 1980 год Леонид Костандов. Именно при его участии был разработан механизм так называемых компенсационных сделок, по которому оплата импортных поставок осуществлялась не денежными средствами, а экспортом продукции, полученной на импортном оборудовании.
В Госплане и в правительстве Союза компенсационные соглашения вызывали энтузиазм. С ними связывали планы освоения восточных районов страны, повышения технического уровня производства в важнейших отраслях. Из 100 предприятий компенсационного типа, построенных в СССР с 1976 по 1986 год, 31 предназначалось для выпуска минеральных удобрений, 49 — для производства другой химической и нефтехимической продукции (крупнотоннажная химия), остальные были сооружены в газовой, угольной, лесоперерабатывающей отраслях.
Собственно, легендарная сделка «газ — трубы» тоже была разновидностью компенсационных. Ввод в строй 4000-километрового газопровода Уренгой — Помары — Ужгород в 1983 году праздновался с большой помпой. Несмотря на сопротивление американцев, Советскому Союзу удалось заключить долгосрочные соглашения на поставку газа в Европу, а концерны из ФРГ, Австрии и Италии поставляли нам трубы большого диаметра, компрессорное оборудование и спецтехнику для строительства. Поставщики кредитовались европейскими банками, советская сторона обслуживала и погашала эти кредиты за счет доходов, полученных от экспорта газа. Производство собственных труб большого диаметра постсоветская Россия освоит лишь четверть века спустя усилиями частных металлургических компаний, проведших серьезную модернизацию в начале 2000-х. Но эта модернизация была проведена опять-таки на европейском оборудовании.
В общей сложности в предпоследней советской XI пятилетке (1981‒1985) на компенсационные сделки приходилось 100% советского экспорта газа на Запад, 67% — аммиака, 40% — деловой древесины, 75% — метанола, 35% — каменного угля. Расхожее представление о самодостаточной и суверенной экономике СССР времен расцвета не имеет ничего общего с действительностью.
«В моменте» компенсационные сделки были, безусловно, выгодны. Они позволили резко нарастить объемы производства многих видов продукции, в частности минеральных удобрений, метанола, пластмасс. Страна на заемные средства получала сравнительно современные технологии и комплектное оборудование, а рассчитывалась не «живыми» деньгами, а долей из этих объемов производства. И даже в тех случаях, когда такая доля в сделках достигала 50‒70%, количество оставшейся продукции значительно превышало те объемы, которые СССР мог бы произвести, опираясь на собственные технологии.
О том, что компенсационные сделки одновременно консервировали и углубляли нашу отсталость в технологиях и средствах производства, во властных кабинетах, увы, не задумывались. Как следствие — опора на зарубежные технологии, тесная кооперация с лицензиарами — владельцами базовых технологий и входящими в пулы их сертифицированными поставщиками стали важнейшей чертой корпоративной промышленной политики задолго до распада СССР. Понадобился санкционный шок сначала 2014-го, а потом 2022 года, чтобы стратегическая уязвимость этой парадигмы стала очевидной и потребовала от крупных промышленных компаний решительной перестройки.
Возникшая на обломках советской плановой системы рыночная экономика России начала кристаллизоваться и нащупывать пути развития четверть века назад вокруг двух мощных каналов спроса.
Первым источником стал внешний спрос на ресурсы — сырье и товары первых переделов. Экспорт становился все более сырьевым (чего одно время и не стеснялись, вспомним хотя бы концепцию «энергетической сверхдержавы»), а целые отрасли обрабатывающей промышленности оказались де-факто потеряны. Что не было потеряно, плотно село на экспортные поставки, став избыточным для скукожившегося внутреннего спроса.
Сильный толчок процессу придала четырехкратная девальвация рубля 1998 года — доходность экспорта в разы превзошла рентабельность любых инвестиций по выстраиванию внутренних производственных цепочек. Поток валютной выручки, в свою очередь, начал растекаться по экономике, оживил бюджет и потребительский спрос. Последний стал вторым мощным источником роста, тем более что многие ниши оказались закрыты от импорта дешевым рублем. Возникла двухскоростная экономика «тучных нулевых», остающаяся непревзойденной по темпам роста: за 1999‒2008 годы ВВП РФ вырос в 1,94 раза (среднегодовой рост на 6,9%), реальные располагаемые доходы выросли еще сильнее — в 2,2 раза (8,1% в год).
Среди характерных черт той модели хозяйства следует отметить еще две. Первая — растущая, теперь уже легальная офшоризация российской финансовой и корпоративной систем. Вывоз капитала в производительной (скупка приносящих доход активов) и непроизводительной формах достиг значительных масштабов. Стал массовым выход на западные рынки акционерного и долгового капитала, юридическое укоренение штаб-квартир компаний и холдингов за рубежом. Вторая — встречный поток иностранных, включая ранее вывезенных российских, инвестиций в экономику РФ. Преимущественно в потребительский сектор, а также в сектор промежуточного спроса — металлургию, химию, деревообработку.
Движение к технологическому суверенитету не означает замыкание в своих границах. Рынки, а также научный потенциал и компетенции дружественных стран — важнейший ресурс в развитии отечественных сложных производств
На уровне идеологии и политики вплоть до начала 2010-х господствовало целеполагание максимальной интеграции России в глобальную экономику с опорой на наши конкурентные преимущества, в качестве которых рассматривался экспорт, сначала любой, а потом преимущественно несырьевой продукции. Важными институциональными вехами интернационализации российской экономики стали отмена квот на экспорт стратегически важных товаров и ликвидация института спецэкспортеров (1993 год), введение конвертируемости рубля по текущим операциям (1996 год), снятие ограничений на операции с капиталом (2006 год), создание Таможенного союза в 2010 году и затем расширение и трансформация его в ЕАЭС в 2015-м, а также присоединение страны к ВТО (2012 год).
На макроэкономическом уровне эта модель хозяйства характеризовалась максимальным уровнем открытости экономики (доля экспорта в ВВП в первой половине 2000-х сохранялась на уровне 35% после пика в 44% в 2000 году; доля импорта в ВВП составляла 22‒25%), о какой-либо суверенизации — производственной, ресурсной, технологической — за периметром вооруженных сил и оборонного сектора вообще никто не думал.
Однако не прошло и полутора лет после присоединения России к ВТО, как наша страна оказалась в прицеле жестких финансовых и торгово-технологических санкций западных стран, введенных в результате присоединения Крыма, и была вынуждена ответить контрсанкциями — ограничениями на импорт продукции АПК из недружественных стран. Очевидно, что санкции и контрсанкции шли вразрез с буквой и духом ВТО. Стало понятно, что международные экономические институты работают только там и тогда, где и когда это выгодно коалиции ведущих капиталистических государств. Россия получила первый урок приоритетной суверенизации своей экономики и финансовой системы. Одновременно новый импульс получил запущенный президентом Владимиром Путиным в 2013 году курс на деофшоризацию крупного бизнеса.
Мировой финансово-экономический кризис 2007‒2009 годов подвел черту под волной глобализации, спровоцированной крахом СССР, распадом социалистического блока и интеграции его стран-участниц, включая таких крупных игроков, как Россия и Китай, в орбиту западноцентричной капиталистической экономики. Уже больше полутора десятилетий международная торговля растет медленнее ВВП (график 5), а в последние годы, с началом тотальной санкционной войны Запада против РФ, этот разрыв увеличился. Тарифные импровизации Дональда Трампа, не щадящие даже союзников США, еще больше усилили общемировой тренд на локализацию производства.
В России вклад внешнеэкономических факторов в формирование экономической динамики начал уменьшаться: доля экспорта в ВВП в прошлом десятилетии колебалась между 25 и 30% ВВП, а импорт стабилизировался на отметке чуть выше 20% ВВП. А с началом СВО и санкционной войны доли внешнеторговых потоков в ВВП, как мы отметили выше, начали резко снижаться. Всего за четыре года экспортная квота съежилась более чем на 12 процентных пунктов, до 17,8% ВВП, и импортная квота сократилась на 5 процентных пунктов, до 15,2% ВВП.
«Вес экспорта и импорта в ВВП до начала СВО соответствовал сложившейся структуре российской экономики, — говорит Александр Широв. — Снижение зависимости от импорта после начала СВО в основном происходило там, где существовали конкурентоспособные мощности и технологии, а также на тех рынках, с которых ушли западные компании. Поэтому основное импортозамещение наблюдалось в сегменте промежуточной продукции, мебели, упаковки и так далее. Кроме того, по ряду товарных позиций наблюдалось и экспортозамещение. Наиболее яркий пример — продукция оборонных производств, востребованность которых внутри страны резко возросла».
Так есть ли резервы для дальнейшего снижения макроэкономического «веса» российской внешней торговли? И надо ли к этому стремиться?
«Нефтегазовый комплекс, обеспечивающий 55‒60 процентов общего экспорта, перестал быть локомотивом роста ВВП России еще в начале 2010-х годов. Поэтому, если исходить из парадигмы роста экономики, то увеличение доли экспорта в производстве требует занятия новых экспортных ниш — в тех товарных сегментах, где Россия пока слабо представлена, — говорит Алексей Белогорьев, директор по исследованиям Института энергетики и финансов. — В целом внешняя торговля, внешний спрос, будет играть в обозримой перспективе меньшую роль в экономике России, чем это было в 2000‒2010-е годы. Частичная переориентация на внутренний спрос носит долгосрочный характер. В этом контексте значительно важнее поддерживать высокий потребительский спрос домохозяйств и инвестиционную активность компаний, не связанных с ВПК».
Если рассмотреть динамику доли импортных товаров в товарных ресурсах розничной торговли, мы увидим, что в период с 2007 по 2017 год она заметно снизилась — с 47 до 35%, а затем снижение прекратилось и даже наметился некоторый реверс (доля импорта подросла до 39% в 2021 году). Аналогичный показатель для продовольственных товаров резко снизился в ответ на «крымские» санкции и контрсанкции РФ — с 36% в 2013 году до 23% в 2016-м, но затем стабилизировался (24% в 2021 году, см. график 6). С началом СВО Росстат прекратил публикацию данного показателя, но можно предположить, что с новой волной санкционной войны и по результатам ухода многих иностранных компаний потребительского сектора с российского рынка процесс импортозамещения в данном секторе активизировался.
Как отмечает Алексей Белогорьев, несмотря на всевозможные серые схемы и видимое товарное изобилие, текущий спрос на импорт в России не удовлетворен. Поэтому при снятии внешних ограничений, удешевлении и упрощении логистики и платежей тенденция к снижению доли импорта в потреблении может на время повернуться вспять. Но импортозамещение в любом случае будет удерживать эту долю ниже 35‒40%.
Замещение импортной продукции отечественной сталкивается с целым рядом объективных трудностей, включая высокую капиталоемкость процесса и потребность в импортных поставках оборудования, материалов и технологий для производства самой импортозамещающей продукции.
«Внешняя торговля сейчас является наиболее существенным ограничением экономического развития — более существенным, чем труд и капитал, — считает Александр Широв. — Отсутствие позитивного вклада внешней торговли в формирование ВВП означает ограничение темпов на уровне 2‒2,5 процента. Требуются действия не только по расширению экспорта, но и по снижению зависимости от импорта. В отличие от 2010-х годов резко возрастает роль мер протекционистской политики. При этом курс рубля уже не является естественным демпфером проблем с платежным балансом».
Никакая автаркия России не грозит. Российская экономика глубоко интегрирована в мировую: ключевые и наиболее доходные отрасли производства — ТЭК, металлургия, производство минеральных удобрений, зерна и прочего — критически зависят от экспортного спроса, а потребительский рынок и инвестиции в основной капитал — от импорта самой широкой номенклатуры товаров.
Движение к технологическому суверенитету не означает замыкание в своих границах. Рынки, а также научный потенциал и компетенции дружественных стран — важнейшее подспорье в развитии отечественных сложных производств — от микроэлектроники до крупнотоннажного судостроения.
«Российский рынок, даже с учетом доступа к единой таможенной территории ЕАЭС, недостаточно большой для масштабирования производства многих товаров, — рассуждает Алексей Белогорьев. — Это одна из краеугольных проблем всей политики импортозамещения. Если вы хотите добиться ценовой конкурентоспособности с импортом, нужно изначально ориентироваться на экспорт своей продукции, а не только на внутреннее потребление. Автаркия — это замкнутый круг догоняющего развития, из которого нет выхода, попытка игнорировать преимущества разделения труда и международного обмена, растрата внутренних ресурсов на производство товаров с заведомо неконкурентоспособными издержками. Что не отменяет, естественно, целесообразности снижения зависимости от импорта в наиболее критических сферах».