Политическая наука для объяснения происходящих изменений в последние годы активно использует цивилизационный язык. В России на официальном уровне заявлена идея «государства-цивилизации» и создаются концепции, в которых объясняется, что это значит применительно к истории и актуальной геополитике.
Политическая наука для объяснения происходящих изменений в последние годы активно использует цивилизационный язык. В России на официальном уровне заявлена идея «государства-цивилизации» и создаются концепции, в которых объясняется, что это значит применительно к истории и актуальной геополитике. Несмотря на оптимизм большинства авторов, которые трактуют обращение к цивилизационной проблематике как предпосылку для становления многополярности, хочу заметить, что такая риторика сама является кризисом глобального модерна.
Начиная с эпохи модерна развитие человечества двигалось от партикулярности к универсальности. Но в конце прошлого века модерная универсальность была ложным образом отождествлена с политически ангажированной идеей западной «либеральной демократии» и неолиберальной экономики, а затем дополнительно усилена левым критическим дискурсом, который в России обычно ассоциируется с «новой этикой» и расширенным пониманием индивидуализма. Несомненно, проект универсализма и глобализации, связанный с таким его пониманием, находится в глубоком кризисе и уходит в прошлое. Но для того, чтобы проект модерна продолжал жить, ему необходима новая универсальность и новое понимание глобальных целей развития, как в сфере экономики, так и в сфере культуры. Язык «цивилизаций» пока что никак не способствует нахождению этого нового универсального знаменателя.
Цивилизации в современном значении — это все-таки в первую очередь партикулярности, которые несводимы друг к другу и имеют ограниченный потенциал для масштабного взаимодействия. Интересно при этом, что начиная с эпохи Просвещения слово «цивилизация», наоборот, означало движение человечества к единому глобальному будущему, повсеместное смягчение нравов и «обуздание» страстей (Мирабо) и лишь на рубеже XIX‒XX веков, в эпоху первого кризиса глобального модерна, в работах Данилевского, Шпенглера и Тойнби получило плюралистичное звучание. Единая история, в их представлении, «распадалась» на судьбу отдельных цивилизаций, которые настолько герметичны, что могут взаимодействовать лишь ограниченным образом, не покушаясь на культурные и религиозные основы друг друга. С тех пор язык «цивилизаций» возникает всегда, когда человечество теряет общие ориентиры и цели.
Но нынешний кризис либеральной глобализации не должен ассоциироваться с переходом к миропорядку, где править будут отдельные «цивилизации». Сегодня, говоря о цивилизациях, мы подчеркиваем в первую очередь то, что не состоялся проект либеральной унификации, основой которого выступало ультрасекулярное понимание человеческой природы и отрицание глубинной, онтологической социальности человеческого мышления и культуры. Однако это ни в коем случае не должно означать, что мы перестанем искать основы для нового глобального проекта, в котором будут поставлены новые амбициозные цели для человечества. Лидером нового миропорядка станет не та страна, которая замкнется в своей «цивилизационной исключительности», а та, которая предложит всему миру инклюзивный проект нового глобального взаимодействия.
Многополярность в конечном счете означает не конец глобализации, а новую модель управления ею, когда сама постановка глобальных целей и задач становится более прозрачным и демократичным процессом. В этом отношении современная Россия должна переходить от риторики «цивилизационной исключительности» к отстаиванию необходимости новой архитектуры сотрудничества — как в сфере экономики, так и в сфере культуры и дипломатии. Несомненно, шаги в этом направлении делаются в формате БРИКС, ШОС, АСЕАН и др., но пока это во многом декларация благих намерений. Необходимо более решительно «пересаживать» институты глобального управления на новые рельсы, создавая глобальную архитектуру, обеспечивающую не «диалог цивилизаций», а их новое глобальное сотрудничество и постановку общих целей.
В заключение хочется сказать еще об одной опасности, стоящей за риторикой «цивилизационности» применительно к России: это культурный традиционализм, ставящий своей целью отрицание модерна и глобализации как таковых. К сожалению, в российском идеологическом дискурсе позиции этого направления достаточно сильны. Отрицание Запада превращается в отрицание Современности вообще. Отрицание левого индивидуализма и гендерной свободы — в культ патернализма и патриархального понимания семьи. Отрицание религии — в клерикализм. Отрицание современного финансового капитализма — в культ неофеодализма и «крестьянской» экономики. Отрицание либерального равенства — в пропаганду сакральной иерархии. Разумное стремление защититься от леволиберальной пропаганды превращается в череду неясных запретов и ограничений, тормозящих развитие. Этого категорически нельзя допустить.