Когда Бог молчит

Но есть вопросы, на которые интернет и нейросети не отвечают. Где проходит граница между свободой человека и волей Бога? Почему страдают дети? Что важнее — справедливость или милосердие? Именно сегодня, когда мир сотрясают войны, а старые ориентиры рушатся на глазах, разговор о вере становится все более востребованным. Возможно, именно этим можно объяснить данные ВЦИОМ о беспрецедентном росте числа православных среди молодежи 18‒24 лет в России за последние четыре года — с 25 до 45%.

Наш сегодняшний собеседник — Александр Сатомский, настоятель храма Богоявления города Ярославля, преподаватель Ярославского государственного педагогического университета и Ярославской духовной семинарии, спикер подкаста «Забытый Завет». Отец Александр не предлагает готовых утешительных формул и не прячется за церковными штампами. Он говорит прямо о самом болезненном: о молчании Бога в ответ на страдания, о цене свободы и о том, почему любовь никогда не бывает абстрактной.

— Давайте начнем с определений. Что лично вы вкладываете в слово «вера»?

— У апостола Павла есть общее место о том, что вера — это уверенность в вещах невидимых. Прежде чем появляется уверенность, нам необходим опыт этих невидимых вещей.

Другой аспект. Вера зиждется на волевом акте. То есть она есть некий осмысленный шаг. Вера — добродетель воли, но волевой шаг совершается в ответ на что-то. Всякий человек, имеющий веру, отвечает на обращенный к нему призыв. Если мы говорим о христианской вере, здесь мы можем конкретизировать: Бог ищет спасения каждого конкретного человека. Это и есть призыв.

Мы привыкли к общим рассуждениям, но принципиально важно понимать, что разговор о спасении — это разговор, обращенный к одному человеку. Евангелие иллюстрирует это идеально, когда Христос говорит о потерянной овце: девяносто девять спокойно оставлены в безопасном месте, а сотую он пойдет искать, покуда не найдет.

Поэтому разговор о вере для меня — это разговор о религиозном призвании. Бог стучится в двери каждого сердца, и услышавший стук волен распорядиться им по-своему. Дальше вопрос нашего выбора, нашей свободы, волевого акта. Добродетелью является правильное распоряжение этой свободой.

— Какой для вас главный критерий верующего человека?

— Здесь я апеллирую к Священному Писанию: Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге. Но здесь нужно важное уточнение. Наша культура девальвировала огромный объем значимых терминов, и любовь попадает в первую пятерку таковых. Легко согласиться с тезисом, что пребывающий в любви пребывает в Боге, и вот раз я пребываю в любви ко всей Вселенной — значит, я в Боге. Но христианство по этому поводу показательно: разговор об абстрактной любви никогда не ведется. Это всегда разговор о любви предельно конкретной. Тот же Иоанн Богослов, который говорит, что Бог есть любовь, напоминает: невозможно любить Бога, которого ты не видишь, ненавидя ближнего, который всегда рядом с тобой.

Для меня очевидно, что разговор о верующем человеке — это разговор о человеке, который способен к любви и обнаруживает ее вокруг себя. Как у Серафима Саровского: спасись ты, и вокруг тебя спасутся тысячи. Когда божественная благодать находит сосуд, который может или хочет ее вместить, она изольется в него и обильно перельется через край, давая приобщиться через это опосредование многим. Поэтому разговор о верующем для меня параллелен разговору о любящем. Это соотнесенные величины.

— Можете привести пример такой христианской любви?

— У архимандрита Павла Груздева, исповедника веры двадцатого века, есть бытовая зарисовка. Раннее утро, хлебный ларек, огромная очередь. Открывается дверь, выходит продавщица и говорит: «Хлеба на семьдесят человек. Больше не стойте». А где-то за сотым человеком стоит мама с тремя маленькими детьми. Они жмутся к ней, стоят с раннего утра: «Ну мама, поедим хлебушка». Я вижу, как из головы очереди выходит человек, стоявший пятым или шестым, подходит к ней, берет за руку и ведет на свое место. Она: «А как же? Да что вы?» — понимает, что он сегодня хлеб не получит. Он говорит: «Стой где поставили» — разворачивается и уходит. Отец Павел добавляет важную ремарку: «Вот такого человека Царствие Божие».

— Христиане часто повторяют, что «Господь есть любовь». А как вы понимаете эту фразу?

— Это сложнокомпонентная вещь, включающая как минимум две составляющие. С одной стороны, Бог ищет нам благо — он хочет нам хорошего больше, чем мы сами. Но с другой стороны, он уважает нашу свободу. И любовь двухкомпонентна: она ищет любимому блага и не делает это поверх него. Любовь не причиняет добро, она готова к добру.

Бог в нашей жизни, ведя нас к спасению, сталкивается с нашим сопротивлением. Великое дело, если с течением времени — через жизненный опыт, не на чужих книжках — мы доверимся Богу, приняв, что Он благ. Закрыв глаза, падаем назад в Его объятия, зная, что нас там поймают. Нас там точно поймают. Но часто страшно до последнего, даже когда долгий личный опыт не научает нас этому факту.

А в итоге придется научиться, потому что мир, лежащий во зле, предполагает только такой сценарий выхода. Не Бог заузил горлышко — увы, миробытие заужено так, что иногда только через радикальный акт доверия Богу, падая, мы выходим из фатальной ситуации, теряя себя, но на самом деле находим, сохраняем и умножаем. Но если я глаза не закрываю и назад не откидываюсь, меня никто не поймает. Эта корреляция желания блага и принятия свободы характеризует любовь.

— Не могу не задать вечный вопрос, который постоянно ставят атеисты: если Господь есть любовь, почему страдают невинные? Почему умирают дети?

— Я считаю неправильным соваться в чужую боль с объяснительной концепцией, а самому себе я объясняю: узел христианского мировоззрения — Иисус Христос. В его примере мы имеем ответ на этот вопрос.

Христос — парадоксальный Бог: он приходит явить славу Царства Божия и делает это в предельном бессилии. Он рождается в вифлеемских яслях — кормушке для скота, в захолустье, о котором житель Римской империи не знал. Он заканчивает жизнь на кресте — самая позорная и мучительная казнь, которая существовала еще три столетия. Апостол Павел говорит: проповедь о Кресте — для одних соблазн, для других безумие. Бог-Творец, имеющий силы, не может так действовать. Так не бывает.

Сценарий с Содомом и Гоморрой или потопом — действие с позиции сильного. А здесь Бог входит в позицию предельно слабого и побеждает. Христос победил смерть, не уничтожив ее, а приняв и войдя внутрь. Человечество бежало от смерти, Христос пошел ей навстречу и уничтожил ее.

Есть стихотворение Тимура Кибирова: короткий разговор папы с сыном, как это выглядит у нас: «А наш-то на ослике цок да цок навстречу страшной смерти своей. На встречу со смертью твоей и моей. Не плачь, она от Него не уйдет, никуда не спрятаться ей». Так и вышло. Разговор о страдании — это разговор о Боге, который свидетельствует о победе изнутри страдания.

Важно отметить: это не нормализует страдание, это не призыв больше страдать, чтобы быть ближе к Богу.

Бог ищет нам благо — он хочет нам хорошего больше, чем мы сами. Но с другой стороны, он уважает нашу свободу

Вечный поиск

— В одном из интервью вы сказали: «Врожденное чувство человеческой души — это поиск своего Творца. Душа тоскует, как ребенок по родителю. Если обстоятельства заглушают эту тоску, наступит момент, когда она о себе заявит». Есть ли у вас набор маркеров того, что душа ищет именно Творца?

— Маркер очевиден: мы не успокаиваемся ни в чем. Например, человек думает: «Двадцать миллионов рублей закроют все мои нужды, и я начну жить долго и счастливо». Но статистика голосует против: среди тех, у кого есть и двадцать, и тридцать, и пятьдесят миллионов, счастливых и несчастных примерно столько же, сколько среди зарабатывающих двадцать или пятьдесят тысяч рублей.

Успокоенность не приходит с достижением любой поставленной цели. Или, например, возьмем самореализацию: «Когда мои работы будут выставляться в таком-то музее, я пойму, что состоялся». Но где бы человек ни выставлялся, он продолжает искать движения вперед. Отцы Церкви тонко заметили: это движение свойственно нам природно.

У Блаженного Августина есть мысль: «Для себя создал Ты нас, Господи, и не знает покоя сердце наше ни в чем, пока не успокоится в Тебе». Этот постоянный поиск и неудовлетворенность происходят оттого, что создавший нас Бог бесконечен. Только с ним можно войти в коммуникацию, в которой находишься и не исчерпываешь ее.

Что мы будем делать, если попадем в рай? У наших коллег-монотеистов есть картины рая с тенистыми деревьями и девами. А христианский рай выглядит ординарно: ни деревьев, ни дев в текстах не раскрыто.

— Апостол Павел говорит, что «Бог предусмотрел о нас нечто лучшее», и все.

— Возникает вопрос: мы отошли от доли земных страданий, передохнули, пообщались с близкими, а что дальше? Отцы настаивают: ничего не нужно делать, потому что, войдя в единство и лицезрение Бога, мы никогда не насытимся и не исчерпаем его.

Есть предположение, что греческое слово «Бог» — «Теос» — происходит от глагола «тео» — бежать, ускользать. Как мама перед ребенком, который учится ходить: она держит руки перед ним, делает шаг назад, он шагает к ней. Она рада, но не удовлетворена и делает второй шаг — он снова идет. Мама движет навык ребенка. Подобным образом мы в отношениях с Богом: он постоянно ускользает, не потому что ему неприятно с нами, а потому что он хочет, чтобы мы находились в процессе.

Одна из глубочайших христианских идей — «обожение», теозис: мы призваны стать богами по благодати, по дару. Мы не имеем этого свойства природно, Бог не обязан нам, но Он хочет подарить нам это сродство и дарит.

— «Дарить» будет по справедливости? И в чем главное отличие христианского понимания справедливости от светского?

— Тут нужно отметить, что даже светское представление о справедливости сильно сформировано христианской рамкой — как практически все в европейской цивилизации. Но если смотреть на справедливость как на герметичную затею, она удовлетворена сама собой: справедливости себя самой достаточно, она функционирует как мерило общественных отношений, и точка.

Христианство же — и вообще библейский текст — указывает, что у справедливости, или правосудности, есть коллега-антагонист — милосердие. Суд и милость, правосудие и милосердие. Это коренное отличие: с религиозной точки зрения они ходят в паре, по отдельности это не цельная картинка. Иногда встречается проповедь тотального всепоглощающего милосердия — «я весь мир в добро погружу», — но это искажение. Парность — здоровый сценарий взаимодействия.

— У меня давний теологический спор с моим потрясающим другом-мусульманином. Я говорю ему, когда он хочет, чтобы Аллах был справедлив: «Не дай Бог, если он будет справедлив, тогда у меня нет шанса быть с ним в вечности». Мы хотим себе милосердия, а остальным — справедливости. Кстати, этот же друг утверждает, что «поверни вторую щеку» — это проявление слабости христианства. Потому что в исламе говорится о необходимости отвечать, но важно, чтобы ответ был пропорциональным.

— Эта «слабая» версия цивилизации, христианская, сейчас массово представлена на планете: два миллиарда человек в мире — христиане, крупнейшая конфессия.

Истина не в больших числах, но на такой вопрос нормально парировать статистикой. Неоязычники на просторах нашей родины утверждали, что христианство — жуткая религия рабов, поработившая прекрасную языческую Русь. У меня вопрос: как же так — прекрасная, сильная, свободная языческая Русь рухнула за пару десятилетий христианской проповеди? И не она одна. Мы можем говорить об успехе христианства в средиземноморской и европейской цивилизации и во всех точках мира, куда она транслировалась. Правды ради, не во всех цивилизационных сценариях: Китай и Индия знакомы с христианством давно, но оно не произвело на них решающего впечатления.

— Один из главных упреков в адрес Русской православной церкви от светского мира — что она возвела смирение и страдание в культ и стала удобным инструментом для государства: «На все воля Божья», «Вся власть от Бога».

— Эта идея не связана с этничностью Церкви, такое искажение бывает в понимании многих прихожан. Но это про парадоксальность: Бог не призывает страдать, нищенствовать или болеть. Он создал мир прекрасным и не хочет, чтобы мы страдали. Но внутрь нашего страдания он вошел и оттуда свидетельствует и путеводствует. Он говорит: «Пойдем со мной. В этом не нужно оставаться. Я — путь, истина и жизнь. Никто не приходит к Отцу, кроме как через Меня».

По поводу ценности страдания — это терминологическая ошибка. Мы не можем пройти жизнь вне опыта страдания, не существует человека, который не страдал: от тяжелых болезней до неразделенной любви. Кому-то пакетным предложением, увы. Но Бог нисходит внутрь этого опыта, берет человека за руку и ведет к себе — в радость и покой. Это может не сопровождаться внешними изменениями, это не теология успеха и процветания.

Господь-«гомеопат»

— Отец Александр, все это звучит красиво, но кажется, что далеко от реальной жизни. Приведу конкретный пример. Вот умирает у мамы на руках двенадцатилетний ребенок от онкологии. Она просит Господа о спасении, постоянно молится и повторяет: «За что мне это? Ты же Лазаря воскрешал, а я даже не о воскрешении прошу. Пожалуйста, сделай что-нибудь». В ответ — тишина. Как не потерять веру в Бога в этой ситуации?

— Вопрос «как» всегда очень конкретен. Я не могу дать универсальный рецепт, который подойдет всем, потому что каждая боль уникальна. Но я могу сказать, что, по моему опыту, первый шаг — это честность перед Богом.

Мама, у которой умирает ребенок, не обязана говорить красивые слова или сдерживать слезы. Она может кричать, молчать, обвинять. И это нормально. В псалмах мы видим, как Давид кричит Богу: «Доколе, Господи, будешь забывать меня?» Он не притворяется, что все хорошо. И Бог это выдерживает.

Второе — не искать ответов «за что», а искать присутствия. Когда мы спрашиваем «за что», мы ищем причину, логику, справедливость. Когда мы ищем присутствие, мы открываемся тому, что Бог не объясняет, а разделяет. Он не пришел с ответом на страдание, он пришел со Своим присутствием в нем.

Третье — быть в общине. В одиночку выдерживать тишину Бога почти невозможно. Но когда рядом есть те, кто не дает советов, а просто сидит рядом и плачет с тобой, — это становится тем сосудом, через который Бог может коснуться.

И четвертое — позволить себе время. Вера не требует мгновенного принятия. Она созревает, иногда через годы, когда человек оглядывается назад и видит, что в самой глубокой тишине он не был оставлен. Это не ответ на вопрос «как» в смысле алгоритма, это направления, в которых я сам ищу и советую искать другим. Это обстоятельства, которые нужно только последовательно прожить. От них бессмысленно бежать и невозможно убежать.

— Но ведь Лазаря же Христос воскресил. Почему мать не может надеяться, что ее ребенок чудом останется живым?

— Христос воскресил Лазаря и еще двоих. И больше никого. Христос исцелил паралитика у овечьей купели, у которой сидели десятки, — и больше никого. Исцелил одного слепорожденного, а другого нет. По-видимому, его тип взаимодействия с нашей реальностью гомеопатичен, потому что предполагает сложнейшую ткань человеческих свобод, внутрь которых действию Божью сложно прорваться.

От одного монаха я слышал, что Христос очень стеснителен. Его трепетное отношение к нашей свободе таково, что в огромный объем обстоятельств он не войдет, даже если его зовут, потому что это предполагает чьи-то еще свободы. Тайна страданий невинных. Для себя я объясняю ее одним способом: мир тлеет грехопадением.

Христианское учение говорит, что Вселенная в разумных природах — ангельских чинах — и в материальном проявлении получила сцепку через человека, который и материален, и духовен. Им цепь творения сомкнулась. Грехопадение разорвало эту связь. С тех пор не только человек несет последствия, но, как говорит апостол Павел, все творение доныне стенает и мучается, ожидая свободы славы чад Божьих.

Материальный мир находится в распаде, разладе, энтропии, тлении, и в нем тоже боли и страдания. Он ожидает, когда человек вернется в нормальное состояние и замкнет цепь обратно. Пока этого не произошло, тяжесть долгого процесса отпадения, распада и тления только возрастает — как прогрессирующая генетическая поломка, которая чем дальше, тем хуже в поколениях. Результаты мы видим широко.

Иногда мы обращаемся к религии или духовности за объяснительной концепцией — не выдерживаем неопределенности бытия, нам нужна четкая колея, чтобы понять все: почему эти страдают, эти благоденствуют, что меня ждет завтра. Но серьезное, взрослое христианство не предлагает такой концепции по ряду вопросов. Ряд тем оно оставляет открытыми. И эта тема страданий — в том числе. Внутри христианства тоже есть масса попыток объяснительных концепций.

— Некоторые священнослужители говорят горем убитой матери: «Ваш ребенок стал ангелочком, не плачьте» или «Господь покарал тебя смертью ребенка за грехи, это очищение на Земле». Еще слышал в качестве объяснения: «Господь забирает лучших».

— Все эти объяснения — попытка пережить неопределенность, чтобы жизнь казалась подконтрольна. Нам объяснили причинно-следственную связь, и наша задача — не совершать того, что станет причиной следствия. Но никогда так не работает. Например, святость в поколениях не передается. Большинство святых — преподобные или мученики, они не оставляли детей. Но у тех, кто оставил, все получилось по-разному. И дети благочестивых родителей не всегда благочестивы, а у ужасных родителей бывают прекрасные дети. Эта объяснительная концепция не работает.

Церковь верит, что безгрешный ребенок оказывается в единстве с Богом. Но это не значит, что Бог отъял его из соображений этого единства. Мы нарушаем логическую связь: то, что мы объясняем как результат, не определяет начало. То, что ребенок — ангел перед престолом, не значит, что Бог так пополняет количество ангелов. Это не работает.

Другой момент — по поводу фразы «кто-то согрешил», и поэтому ребенок умер. Любят цитировать Второзаконие о последствиях греха до третьего и четвертого рода, но не цитируют вторую часть — о последствиях праведности до тысячи родов. Даже внутри библейского текста мы этого не находим. У царя Давида — уникальные соглашения, Соломон умножил наследие, а внук Ровоам прощелкал достояние. Никаких тысячи поколений.

Пророк говорит, что Бог уничтожит поговорку в Израиле: «Отцы ели кислый виноград, а у детей оскомина». Грехи отца перед сыном не помянуты, и сын не ответит за грехи отца. Ни праведность, ни греховность не передаются поколенчески — только личная ответственность перед Богом.

Рассказ о том, что кто-то согрешил и поэтому умер невинный младенец, оспаривается Евангелием, когда ученики спрашивают Христа о слепорожденном. Он слепорожден от чрева матери. Ученики пытаются вставить ключ «причина всего — грех», но он не проворачивается: кто согрешил — он сам или родители? Христос говорит: «Нет, ни он, ни родители».

Нам придется принять бремя неопределенности бытия. То, что с нами Бог и у него есть благое промышление, — факт, но это не снимает проблемы неопределенности.

— Есть ли у вас главный неотвеченный вопрос к Богу, касающийся ваших отношений с Ним?

— Знаете, наверное, сейчас уже нет. Странно звучит, если бы мне было девяносто шесть лет, было бы веско, но так вышло, что жизненные обстоятельства погасили во мне эти вопросы. Не только про теодицею и страдания, но и про то, почему в каких-то ситуациях Бог дает широко и изобильно, а в каких-то ты можешь сломать лоб об пол. Нельзя выпросить чего-то у Бога.

Опять же, этот факт некоторые объясняют концепцией «тебе не дается, потому что ты грешник». Но есть новозаветный пример: апостол Павел молится в сложных обстоятельствах, будучи связан болезнью. Он говорит: «Дано мне жало в плоть, ангел сатаны». Некоторые толкователи предполагают, что речь об эпилепсии.

Как ты, идущий с проповедью о Боге-Спасителе, знаками наступления Царства которого являются воскресение мертвых и исцеление болезней, при этом падаешь на землю, теча пеной? Слово не соотносится с делом, и возможно, апостол переживает не только за себя, но и за дело всей жизни. Христос отвечает ему: «Достаточно тебе благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи». Вот что имеешь, то и имей. С течением времени этот вопрос ушел. Все, что нам нужно и полезно к спасению, в нужный момент Бог даст.

— Дай Бог, чтобы я пришел к такому пониманию. Мне все еще страшно сказать: «Да будет воля Твоя». Я чувствую любовь Бога, знаю, что если всегда буду с Ним, то все будет хорошо, но трусость не дает сделать этот шаг.

— Иногда самым парадоксальным способом нам на выручку приходят скорби. Те вещи, которые мы не можем сделать в ровных обстоятельствах, мы вынуждены сделать в диких, когда иллюзии контроля иссякли. Мы разводим руками: теперь я доверяю Тебе, потому что больше нет вариантов, сделай как нравится, я не знаю, как хорошо.

Это плохо, что только на крайней позиции мы способны к доверию, но важно закреплять эффект: доверившись, мы оказываемся выведены в тихое место, и полученный навык надо сохранить. «Господи, теперь я увидел, что Ты благ, и постараюсь жить в этом понимании».

Как не перепутать Божий дар с акциями

— Вы часто говорите о призваниях от Бога. Как понять свое призвание?

— Писание напоминает, что нет бесталанных людей — каждому что-то преподано. Библия настаивает: все люди равны антропологически, все — образ Божий, но не равны социально. Таланты розданы в разной мере и с разной спецификацией. Это завязано на том, что человек — социальное животное и любовь между людьми начинается через чувство необходимости друг в друге. Мы не существуем поодиночке, сценарий Робинзона фантастичен. Общество из разноталантных людей, где все нуждаются во всех, ищет способы взаимодействия. Талантливы все, но в разной мере и областях.

— Раз уж мы пригласили вас в деловой журнал, уж извините, не можем не спросить о бизнесе и деньгах. Например, я думаю, что мое призвание — вести бизнес. Открываю кафе, оно разорилось, второй, третий раз. Значит ли это, что нужно оставить мою затею? Что это небогоугодно?

— В любом серьезном процессе будут искушения и надломы, это не бесполезно. Опыт кризиса и провала, если не фиксироваться насмерть, а проживать его — хороший тренажер для смирения, понимания собственной ограниченности: я отседова досюда могу, а отседова досюда — нет.

Кризисы не доказывают бесталанность. Другой разговор — если я ломлюсь в закрытые двери. Есть вещи, которые можно освоить по принципу «зайца можно научить курить», но не больше. А есть те, в которых развиваться легко, свободно, последовательно, которые трогают, нравятся, интересны. Это важно. Одно дело — что-то хорошо делать, другое — получать внутреннее удовлетворение, не идти как на смерть.

— Часто слышу, что в России практически невозможно вести прозрачный бизнес, платить все налоги и при этом оставаться в прибыли, расширять бизнес. Если перед верующим человеком дилемма: уйти в «серую зону», но сохранить работу для десятков сотрудников, или делать все по закону? В Писании же говорится: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным».

— Это не про то, чтобы параллельным способом добыть нефтяные вышки и завести «человечка» в Госдуме. Текст про другое: таланты, которые мы имеем, — не наши, базовые прошивки нами не определены. Но мы можем, пользуясь ими и масштабируя, достичь результатов, помня, что это неправедное богатство, оно не принадлежит нам.

По поводу вашего вопроса отвечу примером из Нового Завета. Архидиакон Стефан проповедует, его линчует толпа. Апостол Павел оказывается перед воспаленным синедрионом, где его обвиняют во всем. Он трезво оценивает ситуацию, видит, что синедрион расколот на саддукеев и фарисеев, и говорит: «Братья, я фарисей, сын фарисея. За веру в воскресение мертвых меня судят». Он не соврал: он действительно фарисей, сын фарисея, и действительно за веру в воскресение — просто не конкретизировал, какого именно мертвого (Иисуса Христа. — «Монокль»). Синедрион раскалывается, Павла не линчуют, а за государственный счет отправляют в Рим.

— Аль Пачино говорил: «В детстве я молил Бога о велосипеде, потом понял, что Бог работает иначе. Я украл велосипед и стал молить о прощении». А это рабочая модель?

— Нет, есть разница между грехом как аффектом, когда мы провалились, не отдавая себе отчет, и грехом наглым, когда мы последовательно, сознательно идем на конфликт с совестью, делаем что хотим, а потом считаем, что можем откупиться: «зато потом построил монастырь».

Нет. Покаяние не механическое признание неправоты, это поворот, требующий внутреннего усилия. Если лобовым грехом мы сломали поворотный механизм, интеллектуальное признание ничего не меняет в отношениях с Богом. Злоупотреблять этим не стоит.

— А если верующий читатель «Монокля» просит помощи у Бога, чтобы понять, покупать сейчас акции «Газпрома» или нет? Говорит он себе: «Если встречу BMW с номером 866 — значит, да». Встречает. Может ли разговор с Господом быть таким?

— Это попытка почти оккультного взаимодействия. Многие обращаются к религии, не вынося неочевидность мироустройства. Здесь это конкретизировано до точки. Нет такого ответа. Ты можешь купить или не купить, заработать или нет. Это не будет работать. Я знаю примеры людей, которые много жертвовали на храм и прекрасно финансово чувствуют себя, и тех, кто прогорел вдрызг. И оба они в одной конфессии.

Мы можем войти в такой тип богообщения, когда нам стало бы интересно взыскать Бога просто как Бога, не потому что это обеспечивает спокойное завтра, здоровье, благополучие. На каком-то этапе мы взыщем Бога просто потому, что Он прекрасен. Этим реальность встречи опредмечивается. Мы идем с запросами, хотелками, это даже не вопрос — мало кто приходит только за жизнью вечной. Мы начинаем с хотелок, но хорошо бы закончить другим — увидев, что Он прекрасен, довериться, а там куда выведет, туда и хорошо.

— Тогда что такое живое Богообщение с христианской точки зрения? Как можно установить с Ним контакт?

— Надо признать, что Он жив и самостоятелен и все мои представления о Нем — только мои представления. Мы можем знать человека миллион лет и считать, что знаем его от начала до конца, а там бездонная глубина. С Богом глубина больше. Не нужно иллюзий, что мы знаем, каков Он. Речь здесь не о догматике и ритуалах, а о реальных отношениях с Богом. Опять же, оба аспекта важны, но второе должно превалировать.

В Ветхом Завете сказано: «Взыщите Бога, и жива будет душа ваша». Отношения с Богом нуждаются в том, чтобы Его искать. Они не существуют сами по себе. Осознав, что Бог есть и обращен к нам, мы начинаем историю со своей стороны. Какой она будет — не знает никто.

— Есть ли у вас совет, как впустить в свою жизнь живого Бога?

— Я исхожу из христианской предпосылки, понимаю, что у других религий совет будет иным. Для человека без последовательного религиозного опыта я предложил бы две вещи: читать Евангелие и молчать в большом смысле. Наша действительность изобилует подачей — мы много принимаем, много отдаем, находимся в постоянной коммуникации, если не говорим, то слушаем. Мы часто много коммуницируем, чтобы не слышать себя.

Нам не хватает тишины, потому что только в тишине нам слышно себя. Вне тишины сложно услышать Бога. Нельзя построить духовную жизнь на монологе — надо брать паузу, чтобы отвечали. Нельзя поверить в абстрактного Бога — его нет, нет Абсолюта, Вселенной, «Бог в душе» ниоткуда. Творец этого мира конкретен. Как в Ветхом Завете: «Я — это Я», или «Я есть тот, кто Я есть». Он о себе кое-что сказал, этим мы отличаемся от многих религий.

Квинтэссенцией Писания являются четыре Евангелия — рассказы о жизни Христа со слов очевидцев. Читая его и замолкая, замедляясь, человек может впервые не просто узнать, а почувствовать, что он не один, Бог все время рядом. Мы просто не даем Ему слова сказать. Это была бы первичная точка, из которой можно построить процесс.

— Но наши читатели скажут: «Секундочку, отец Александр. А как же иконы? Помолиться святой, чтобы родился ребенок, от головной боли — другой святой, для богатства — третий? Очереди к мощам? Вы хотите сказать, что это не сработает?»

— Это сработает. Точкой входа в отношения с Богом может быть все, что угодно. У меня нет ни миллиметра скепсиса. Другой разговор, что, если мы пытаемся найти Бога как Бога, проще пойти по сценарию тишины и Евангелия. Там, где мы идем с конкретным запросом, очень много нас — как во всех других сферах. Наш запрос может быть неплох — желание новой жизни, брака, наладить жизнь — прекрасные желания. Но они зацикливают нас на нас.

Если на каком-то этапе мы сумеем выйти за границу, там будет место и для молитв о новой жизни, и о браке, и о благополучии. Но когда это будет процесс изнутри отношений, он будет выглядеть иначе, чем попытка нажать кнопку, чтобы из аппарата налилась газировка.