Хайп вокруг глобального потепления схлынул, но само потепление и атмосферы, и океана продолжается. Не удается остановить рост антропогенной эмиссии парниковых газов. На первый план выходит комплекс мер по приспособлению природно-антропогенных систем к климатическим изменениям, минимизирующий ущерб
До недавних пор климатическая повестка была одной из явных доминант глобальной политики, по критерию медийности превосходя многие актуальные проблемы международных отношений, а по объемам финансовых потоков соперничая с другими сферами мировой экономики. В 2022 году эксперты секретариата Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК ООН) оценивали эти потоки в 784 млрд долларов. Однако геополитические и геоэкономические события последних двух лет серьезно пошатнули ряд столпов, на которые опирается международная климатическая повестка.
Прежде всего, произошел резкий отход от нее одного из главных мировых игроков, США (точнее, администрации президента Дональда Трампа), занявших жесткую позицию в отношении декарбонизации экономики и крайне скептическую — в отношении теории антропогенно обусловленных климатических изменений. Соединенные Штаты вышли не только из Парижского соглашения по климату, но и из 66 международных организаций, включая 31 структуру Организации Объединенных Наций, а также поставили на паузу взносы в ООН, для которой США является главным донором. А ведь именно под эгидой ООН функционируют РКИК и Межправительственная группа экспертов по изменению климата (МГЭИК). Аналогичная история произошла и во Всемирном банке, в котором США, обладающие наибольшей долей голосов и правом вето, добились отмены целевого показателя климатического финансирования.
Даже отвлекаясь от позиции США, следует констатировать, что градус озабоченности, интерес мирового политического истеблишмента и бизнес-кругов к климатической повестке объективно снизился. Его вытеснили более горячие сюжеты — вооруженные конфликты, тарифные войны, явное усиление тренда на деглобализацию.
Показательны процессы, происходящие в ЕС — многолетнем лидере климатической повестки. В декабре прошлого года громкая инициатива полного отказа от двигателей внутреннего сгорания с 2035 года была официально снята с повестки дня. Вместо этого Еврокомиссия заявила более мягкую цель: начиная с 2035 года автопроизводителям необходимо будет выполнять целевой показатель сокращения выбросов выхлопных газов на 90%, а оставшиеся 10% должны быть компенсированы за счет использования низкоуглеродистой стали, произведенной в ЕС, или за счет электроэнергии и биотоплива. Пересмотр позиции ЕС был одобрен автопроизводителями, которые активно лоббировали это решение как прагматичный компромисс.
Мощное сопротивление со стороны промышленности и зарубежных поставщиков нефти и газа в Европу испытывает и регламент ЕС по мониторингу и проверке содержания метана в топливе, который направлен на предотвращение утечек этого климатически активного газа и должен вступить в силу с 2027 года. Крупнейшие экспортеры энергоносителей, США и Катар, в июне 2026-го призвали ЕС пересмотреть запланированные ограничения, предупредив, что эта политика может нарушить поставки топлива в Европу. Призыв был поддержан правительствами 11 стран ЕС, включая Италию, Чехию, Нидерланды и Польшу, предложивших Брюсселю отложить введение регламента на три года на фоне перебоев в поставках энергоносителей, связанных с войной против Ирана.
Кроме того, сдвинуты сроки и приняты ограничения на реализацию механизма трансграничного углеродного регулирования (Carbon border adjustment mechanism, СВАМ). Сведены к минимуму упоминания о целях устойчивого развития в текущих программных документах ЕС.
Вместе с тем было бы преждевременным и, убеждены, ошибочным недооценивать значимость климатической повестки в приоритетах мирового устойчивого развития. Этому есть как минимум три причины.
Первое. Климатический вызов по-прежнему стоит перед человечеством. Среднегодовая температура воздуха и океана продолжают ползти вверх. Температура атмосферного воздуха в 2025 году была уже на 1,43 °C выше среднего значения за 1850‒1900 годах, а последние 11 лет, с 2015-го по 2025-й, оказались самыми теплыми за всю историю температурных наблюдений (см. график 1).
В 2025 году температура верхнего слоя океана достигла максимума за 66 лет наблюдений, причем за последние девять лет рекорд по содержанию тепла в океане обновлялся ежегодно, а темпы роста потепления в течение двух последних десятилетий (2005‒2025) более чем вдвое превосходили таковые за период с 1960 по 2005 год (см. график 2).
На этом фоне растет ущерб экономике (прежде всего из-за вызванных экстремальной жарой пожаров и обмеления рек) и здоровью населения. В 2024 году он достиг 304 млрд долларов, это почти на 60% больше, чем в среднем в 2010‒2014 годах (см. график 3).
Что касается здоровья, то в 2023 году почти 15% населения стран ОЭСР подвергались воздействию экстремальной жары, а ежегодные людские потери приблизились к полумиллиону человек. В текущем году, по оценке ВОЗ, только в июне экстремальная жара с температурами 42‒44 °С привела более чем к 4000 избыточных смертей, а в июле, в том числе вследствие беспрецедентных лесных пожаров, это число превысило 10 тыс. И это помимо эвакуации более 300 тыс. человек из городов Франции и Испании.
Второе. Наложение климатических и политико-экономических рисков усугубляет негативные последствия для населения и экономики. Около 85% всего природного газа и 97% всех нефтепродуктов, потребляемых в ЕС, импортируется, что усиливает подверженность Европы внешним шокам предложения с прямыми последствиями для конкурентоспособности и стратегической автономии. Только глобальные скачки цен на газ в 2026 году уже к середине апреля обошлись ЕС в дополнительные 13 млрд евро, а импорт в целом — в 4% ВВП.
Третье. Климатический фактор все больше превращается во внеэкономический инструмент конкуренции между ведущими центрами мировой экономики. При этом если до недавних пор лидерство в этой политико-экономической игре принадлежало ЕС, то в самые последние годы на эту роль все больше претендует Китай, который, как представляется, к 2030 году, обойдет своих европейских конкурентов.
Факты доказывают неспособность современной мировой экономики и международного сообщества перейти к модели низкоэмиссионного роста в сжатые сроки. Несмотря на все усилия стран и корпораций, глобальная эмиссия парниковых газов продолжает устойчиво расти (см. график 4), исключение составляет только пандемийный 2020 год.
За 1990‒2023 годы антропогенные эмиссии увеличились на 62%, достигнув в 2023-м 53 гигатонн СО2-эквивалента, в 2024-м, по разным оценкам, еще на 0,6‒1,3%, в 2025 году — на 0,5%.
Коль скоро декарбонизация сильно тормозит, на первый план выходит комплекс мер по адаптации к изменению климата. Речь идет о приспособлении природно-антропогенных систем, населения и экономики к климатическим изменениям, которое позволяет существенно смягчить ущерб и использовать «окна» благоприятных возможностей, создаваемых этими изменениями, для получения социально-экономических выгод.
Адаптация актуальна в первую очередь для развивающихся стран, экономика которых особенно уязвима к рискам климатических изменений, учитывая их существенно более ограниченные в сравнении с развитыми странами финансовые и научно-технологические ресурсы. Согласно оценкам Программы ООН по окружающей среде (UN Environment Programme, UNEP), среднегодовой объем необходимого финансирования адаптационных решений в период до 2035 года составляет 310–365 млрд долларов. При этом текущие потоки финансовой помощи от развитых стран составляют только 26 млрд долларов, что на порядок ниже потребностей и остается ниже целевых показателей Климатического пакта Глазго 2021 года.
Однако в климатической повестке ведущих экономик Глобального Юга — Китая, Индии, Бразилии, Индонезии — пока сохраняется преимущественная ориентация на декарбонизацию. В качестве иллюстрации можно привести пример Индии, где госрасходы на снижение нетто-выбросов парниковых газов в течение 2018‒2024 годов вдвое превосходили расходы на адаптационные мероприятия, при том что потребности в затратах на соответствующие меры оцениваются правительственными экспертами в обратном соотношении того же порядка. В Индонезии, согласно данным национального сообщения для РКИК ООН 2022 года, указанные выше пропорции в расходах более сбалансированы — 55% к 45% при аналогичном обратном соотношении потребностей в затратах.
Евросоюз в формировании национальной зеленой политики изначально выделял приоритеты экономической конкурентоспособности, энергетической и национальной безопасности, технологического лидерства, создания новых секторов экономики и рынков. Это четко прописано в важнейших документах стратегического планирования ЕС, прежде всего в пакете из девяти директив и программ принятого в 2021 года Европейского зеленого курса (European Green Deal). При продвижении зеленой повестки во внешний контур доминирует тема общественного блага, безопасности, сохранения экосистем — это ярко выраженные интернациональные интересы, стремление к удовлетворению которых в большей степени способствует возникновению спроса на зеленые решения, одним из лидеров в которых ЕС и является.
В последние 10‒15 лет Китай перехватил инициативу в контроле над технологическими цепочками в сфере низкоэмиссионных решений. Он обеспечивает примерно половину рынка электротранспорта и мировых вводов генерации на основе ВИЭ; контролирует производство около 60% электрифицированных автомобилей, более 80% компонентов их аккумуляторов, 55‒85% мощностей переработки и значительную часть добычи (через вхождение в капитал компаний, ведущих разработку соответствующих запасов) критических минералов для энергоперехода (медь, никель, литий, кобальт, редкоземельные элементы).
В принятом в июне 2026 года новом пятилетнем плане развития энергетического сектора Китай ставит цель к 2030 году обеспечить половину вырабатываемой электроэнергии за счет ВИЭ. Принимая во внимание, что целевой показатель 42,3% на 2025 год был перевыполнен, упомянутый рубеж, скорее всего, будет превзойден. Отдельно упомянем атомную энергетику: в 2025 году Китай вышел в мировые лидеры по совокупной мощности АЭС (125 ГВт), обогнав долгое время лидирующие по этому показателю США (97 ГВт). В 2026 году в Китае эксплуатируется 60 атомных реакторов, сооружается еще 36, что составляет половину строящихся в мире мощностей АЭС.
Еще одно направление действий Китая на климатическом треке включает активное развитие с 2021 года национальной системы торговли квотами на выбросы парниковых газов (NTS), интегрирующей действовавшие с 2015-го аналогичные региональные системы. NTS уже крупнейшая в мире по физическому объему контролируемых эмиссий — 5 млрд тонн СО2-эквивалента, или примерно 10% мировых выбросов парниковых газов, что почти вчетверо больше, чем аналогичная система, действующая более 20 лет в Европе (ETS, порядка 1,3 млрд тонн). Последняя пока сохраняет безусловное лидерство по стоимостному объему торгов (примерно 900 млрд долларов в год) благодаря существенно большему охвату регулируемых отраслей и на порядок более высокой цене тонны СО2-эквивалента. Однако разрыв сужается по мере ужесточения Китаем климатической политики.
Очевидно, к этому же направлению следует отнести проекты в области лесонасаждения и лесовосстановления. В том числе это «Три севера», или «Великая зеленая стена», — крупнейшая в мире программа, цель которой — за счет посадки более миллиарда деревьев в год остановить наступление пустынь на севере страны и защитить сельхозугодья от песчаных бурь. Благодаря этому и другим проектам леса страны обеспечили поглощение порядка 2 млрд тонн углерода, тем самым превратив эти экосистемы из нетто-эмитентов в нетто-абсорбентов углерода.
На последних конференциях сторон Парижского соглашения отчетливо прослеживалось усиление активности и роли США, стран Персидского залива (прежде всего Саудовской Аравии), Индии, расценивающих «типовой низкоэмиссионный пакет» (ВИЭ + электромобили + улавливание СО2 + водород) как малоперспективный или даже неприемлемый сценарий социально-экономического развития в обозримом будущем. Будучи крупнейшим инвестором и игроком на рынке ВИЭ, Китай, понятное дело, придерживается прямо противоположной позиции, однако, в отличие от ЕС, в целях энергетической безопасности на ближайшие 10‒15 лет защищает свою угольную генерацию, одновременно реализуя там эффективные инновации.
Реализуемая в рамках санкционной войны Запада против России технологическая блокада нашей страны серьезно ограничивает доступ к зеленым технологиям. Те технологии, прежде всего ВИЭ, накопители энергии, лидерство в производстве и использовании которых принадлежит Китаю, России сложно получить из-за финансовых ограничений, наложенных Западом в рамках тех же санкций. Что касается возможностей собственных разработок и производства технологий в сфере климата и экологии, то приоритет национальной научно-технологической политики сегодня по понятным причинам отдается НИКОР в сфере обороны и систем жизнеобеспечения. Климатическая политика объективно смещается вниз по шкале приоритетов развития.
Однако об отмене климатической повестки речи не идет. Наша страна сохранила свою роль стороны Парижского соглашения, продолжает принимать активное участие во всех его саммитах, предпринимает активные усилия в области ограничения выбросов парниковых газов и адаптации к последствиям изменения климата. На общегосударственном уровне продолжается начатая в 2021 году реализация Стратегии социально-экономического развития с низким уровнем выбросов парниковых газов до 2050 года, в том числе в формате федерального проекта «Политика низкоуглеродного развития». На мероприятия этого проекта в 2022‒2024 годах было выделено 11,5 млрд рублей, а на период 2025‒2050 годов предполагалось выделить 30 млрд. Реализованы два этапа Национального плана мер адаптации; в июне 2026-го распоряжением правительства принят план третьего ее этапа до 2030 года. В сфере науки в 2022‒2025 годах был успешно реализован первый этап важнейшего инновационного проекта государственного значения по разработке Единой национальной системы мониторинга климатически активных веществ. В этом проекте задействованы более 50 научных организаций Минобрнауки и Росгидромета, расходы на реализацию его первого этапа в 2022‒2024 годах превысили 9 млрд рублей.
Бизнес также продолжает реализацию корпоративных программ по снижению нетто-выбросов парниковых газов и адаптации к изменению климата. Согласно опросу Банка России (июнь 2026 года), большинство организаций включают вопросы климата и защиты окружающей среды в работу совета директоров (57% опрошенных); формулируют среднесрочные цели по сокращению выбросов и реализуют проекты по модернизации производств (по 57%); формулируют среднесрочные цели по повышению энергоэффективности (53%). Почти три четверти компаний (74%) раскрывают информацию о выбросах парниковых газов по охвату 1 (это выбросы, производимые непосредственно компаниями).
Модельные расчеты ИНП РАН показывают, что повышение среднегодовой температуры на 1 °С, ожидаемое климатологами в ближайшие 20 лет или даже раньше, без мер адаптации населения и экономики приведет к росту ущерба в размере более 3 трлн рублей. Реализация же эффективных адаптационных мероприятий, направленных как на смягчение ущерба, так и на использование благоприятных эффектов потепления (например, снижение продолжительности отопительного сезона и рост урожайности ряда культур), может радикально изменить картину, не только нейтрализуя ущерб, но и обеспечив рост доходов российской экономики более чем на 300 млрд рублей.
Кроме того, технологические решения, направленные на снижение эмиссии климатически активных веществ, прежде всего в сфере мониторинга (системы наблюдения, включая беспилотные аппараты, и раннего предупреждения) имеют двойное назначение, могут использоваться в целях обеспечения национальной безопасности, что существенно увеличивает их полезность и мультипликатор инвестиций в их разработку и использование.
Важен также внешнеполитический аспект, связанный с укреплением позиций России на международной арене, чтобы успешно противодействовать использованию климатической повестки недружественными странами в целях недобросовестной конкуренции. Участие России в РКИК ООН, Парижском соглашении и МГЭИК позволяют это делать; выход из перечисленных международных институтов означал бы утрату этих возможностей с соответствующими последствиями — «если вы не за столом, то вы в меню».
Новые условия геополитического противостояния подтверждают актуальность базовых принципов разумной климатической политики для России, которые автором этих строк и его коллегами обосновывались и отстаивались на протяжении последних двух десятилетий.
По нашему глубокому убеждению, эффективное решение проблемы изменения климата и его последствий может быть реализовано только в рамках более общей парадигмы устойчивого социально-экономического развития. Добиваться во что бы то ни стало решения задачи непревышения роста средней глобальной температуры на 2 °С (не говоря уже о 1,5 °С) к концу века как минимум контрпродуктивно. Вместо этого следует исходить из приоритетных — с точки зрения национальной безопасности и долгосрочного устойчивого развития — целей обеспечения качества жизни и структурных сдвигов в экономике. Отсюда возникает задача продуманной интеграции климатической повестки в политику долгосрочного социально-экономического развития страны.
Необходимо сопряжение ключевых направлений и мер по снижению климатических рисков с приоритетными направлениями научно-технологического развития. Кроме того, эти меры должны быть интегрированы в Единую государственную систему предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций (РСЧС).
Особенно важна научная база поддержки принятия решений, их комплексная экспертиза, что требует укрепления роли российской науки; и здесь трудно переоценить значение Единой национальной системы мониторинга климатически активных веществ, о которой мы упоминали выше. Выполнение первого этапа работ по этому проекту (2022–2024) позволило построить принципиально новые системы мониторинга и моделирования климата с акцентом на территорию России и получить уникальные научные результаты, в том числе обосновать сценарий снижения нетто-выбросов парниковых газов в России на период до 2050 года, ставший основой для определения национального вклада в рамках Парижского соглашения по климату.
Тем тревожнее выглядит приостановка в 2025-м — начале 2026 года финансирования работ по проекту, что создает серьезные риски не только эффективности, но самой перспективе использования созданных систем мониторинга.