Мебель на своих условиях

Мы решили спросить не бизнес-аналитиков, а тех, кто своими руками делает мебель в этой новой реальности: можно ли сегодня в России сделать по-настоящему хорошую мебель, и если да — то как?

Светлана Липкина — промышленный дизайнер, стратег и аналитик, выпускница Строгановского университета, автор канала о культуре и бизнесе «Дизайн и ремесло», куратор Дальневосточной школы предметного дизайна, соавтор конкурса-биеннале «Придумано и сделано в России».

Петр Сафиуллин — потомственный архитектор, основатель казанского мебельного бренда и архитектурного бюро Yaratam Design, производство которого расположено в Волжске под Казанью. В 2018 году представил бренд на Maison & Objet в Париже, побеждал в конкурсе «Придумано и сделано в России». Вместе с Липкиной запустил дизайн-лабораторию — консалтинговый проект, цель которого выстроить честный диалог между дизайнером и производством. Ведет первый отраслевой подкаст о российском предметном дизайне «Лучший стул страны» — (YouTube, «VK Видео»). В индустрии, где публичный профессиональный разговор почти не ведется, это не просто медиапроект: подкаст создает площадку для экспертов, дизайнеров, производителей и архитекторов, пытаясь сформировать язык, на котором вообще можно обсуждать отрасль.

Вход в профессию

— Как вы оказались именно в мебели, а не в другом направлении промышленного дизайна?

Петр Сафиуллин: Я потомственный архитектор, и мое детство прошло среди подрамников, отмывок, чертежей, топосъемок и архитектурных журналов. Во время учебы на архитектурном факультете я попал в Милан, на выставку Salone del Mobile. Увиденное так меня впечатлило, что мне непременно захотелось тоже создавать что-то подобное. Я стал изучать монографии дизайнеров и в целом думал, что мог бы заниматься не только мебелью, как это делал, например, Филипп Старк. Но все же мебель была ближе всего к архитектуре и понятнее всего. И мне нравилась мебель.

Светлана Липкина: На самом деле меня всегда интересовали не предметы. Меня интересовало, как люди через предметы организуют свою жизнь. Просто мебель оказалась самой реалистичной областью промышленного дизайна, на который я училась в Строгановском университете. Там я довольно быстро оказалась не только в мастерских своей кафедры, но и у мебельщиков, керамистов, стекольщиков. Реалистичные рендеры тогда были редкостью, зато нас постоянно заставляли что-то делать руками: макеты, прототипы, образцы.

— Что удивило вас в производстве, когда вы столкнулись с ним впервые, — то, чему не учили?

П. С.: Меня не учили ничему из того, с чем я столкнулся на производстве, я ведь не дизайнер. Поэтому все было удивительно, но больше всего, думаю, удивило в тот момент, что можно, не имея почти никакого парка станков, произвести предметы очень высокого качества. А второе — это непрерывность процесса производства. Если запустил, работаешь без остановки.

С. Л.: Мое первое профессиональное откровение было в том, что красивая картинка сама по себе мало что значит. В материальном мире любая идея очень быстро сталкивается с конструкцией и человеком, который будет этим пользоваться.

Второе откровение случилось уже после института, когда я работала над интерактивными научными экспонатами для Московского планетария и других проектов. Меня удивило, насколько мало решений принимается исключительно из-за дизайна и насколько много зависит от экономики, логистики, технологий, сроков и человеческого фактора. Тогда я впервые поняла, что предмет — это лишь вершина айсберга. Под ним находится огромная система решений, компромиссов и договоренностей, о которой дизайнеры редко говорят.

— Был ли момент, когда хотелось уйти из этой сферы? Если да, то что удержало?

П. С.: Да, постоянно такие моменты возникают, когда думаешь: «Все, пора завязывать». Удерживает, по большому счету, только осознание того, что в это дело вложено очень много времени и сил. Любое дело требует колоссальных вложений, прежде чем его по-настоящему удается освоить.

С. Л.: Сначала это даже пугало. Казалось, что дизайн постоянно проигрывает обстоятельствам. Но со временем появился азарт. Что-то вроде игры: смогу ли я собрать работающее решение из тех ресурсов, которые есть здесь и сейчас?

Производство и его реалии

— Можете описать типичную цепочку от эскиза до готового изделия на российском производстве — есть ли момент, где что-то идет не так?

П. С.: Типичную не могу описать — кажется, в России нет типичных производств, во всяком случае среди тех, кто занимается именно дизайном мебели. На любом этапе что-то может пойти не так, я постоянно сталкиваюсь с технологическими ограничениями. Вот как-то я ехал в поезде из Ижевска и под впечатлением от одного металлопроизводства решил придумать стул из металлических труб: думаю, если есть трубогибочный станок, то это легко реализуемо. Нарисовали, начертили, сделали 3D-модель, изготовили первый прототип вручную. Посидели, посмотрели, поправили чертежи. А дальше оказалось, что трубу так, как я хочу, согнуть на автомате невозможно — слишком много разных радиусов. Точнее, можно, но нужно заказывать много разной оснастки, а это довольно дорого. В общем, пока мы добились того, что нужно, прошло два года. Это постоянная оптимизация процесса. А в конце может случиться, что продукт не пошел.

С. Л.: Я обычно говорю, что проект начинается не с эскиза, а с ограничений. С бюджета, сроков, производства, ожиданий заказчика и еще десятка факторов, о которых никто не пишет в красивых кейсах. И чем раньше дизайнер перестает воспринимать их как помеху, тем интереснее становятся его решения. А хорошая мебель появляется там, где дизайнер, технолог и владелец производства умеют разговаривать друг с другом.

— Что изменилось в доступности материалов и комплектующих за последние два-три года?

П. С.: Существуют определенные позиции, в основном импортные, которые пришлось заменить, — это понятно. Светильники, например, мы прекратили производить, поскольку пластик, который использовался, перестали поставлять либо стали поставлять только большими партиями. Но для нашего производства я критических изменений не заметил. Все заменяемо.

— Есть ли российские производители материалов, которым вы доверяете? Или это всегда компромисс?

П. С.: Конечно есть. Я вообще не делю производителей по принципу «российские» и «те, кому я доверяю». Всегда всё проходит тест сначала, вне зависимости от страны производства. Компромисс существует не из-за страны производителя, а из-за соотношения цена — качество. Приходится думать о себестоимости.

— Где в России сегодня делают хорошую мебель — и что делает ее хорошей в ваших глазах?

П. С.: Много где: в Москве, Санкт-Петербурге, Самаре, Екатеринбурге, Казани, Волжске, Калининграде, Владивостоке. Брендов с большой предметной матрицей пока еще немного, а тех, кто производит самостоятельно, еще меньше, но все же ситуация сильно поменялась с того момента, когда начинали мы. Десять лет назад не существовало рынка российской авторской мебели. И пять лет назад тоже. Хорошая мебель, по-моему, это та, что будет жить дольше двадцати лет — я имею в виду ее производственную жизнь. Если предмет производят дольше двадцати лет и он пользуется спросом и любовью, его ставят в проекты дизайнеры и публикуют журналы. Если он живет какую-то свою жизнь, выходит в новых материалах или цветах — это хороший предмет. С другой стороны, у нас пока нет таких брендов, которые существуют более двадцати лет, с ассортиментной матрицей, так что нужно немного подождать, чтобы по-настоящему ответить на вопрос, где в России производят хорошую мебель.

Восемь имен рынка

Раз речь зашла о конкретных производствах — коротко о брендах, которые определяют сегодняшний ландшафт российской авторской мебели и о которых так или иначе говорят собеседники «Монокля».

Yaratam Design. Мебельный бренд и архитектурное бюро Петра Сафиуллина, основанное в Казани в 2014–2016 годах; серийное производство расположено в Волжске, где на арендованных площадях действующей мебельной фабрики над коллекциями работает около десяти-двенадцати мастеров. Название переводится с татарского как «люблю» — бренд подчеркнуто работает с региональной идентичностью Поволжья и с природными материалами: массивом дуба, ореха, ясеня, в последние годы с акацией. В 2018 году Yaratam показывали на Maison & Objet в Париже, а стеллаж «45°» победил в конкурсе «Придумано и сделано в России».

.dpt. Архитектурное бюро Ксении Караваевой и Мурата Гукетлова, работающее с 2019 года и в 2022 году запустившее собственную линейку промышленного дизайна objects.dpt — стулья, светильники, малые предметы интерьера, где архитектурный подход к форме сочетается с расчетом на тираж и доступность. Отдельная линейка collectible.dpt отведена под лимитированные, более сложные по исполнению объекты.

Delo. Петербургская мебельная студия и архитектурное бюро, основанные Арсением Бродачем в 2013–2014 годах; начинали с мебели на заказ для баров и кафе, затем перешли к серийному производству — сегодня в ассортименте около ста наименований, от стульев и диванов до текстиля и керамики, а бизнес выстроен в пропорции примерно 75% B2B (офисы, рестораны, отели) к 25% розницы. Delo также развивает производство в Турции для выхода на международные рынки.

Eburet Studio. Петербургский бренд, основанный в 2021 году Ольгой Найденовой вместе с командой 99 Recycle (Сергей Ибрагимов, Антон Рыкачевский); производит мебель из переработанного полистирола — в основном отходов йогуртового производства — методом 3D-печати. Среди клиентов и коллабораций — ресторан в центре ГЭС-2, сеть «Кофемания», девелопер «Самолет»; изделия входят в собрание Московского музея дизайна.

Reloft Home. Московский бренд премиальной мебели и декора, основанный в 2021 году Аленой Анциферовой, много лет занимавшейся комплектацией интерьеров американской и европейской мебелью. Работает с натуральными материалами — деревом, металлом, мрамором, льном, — ориентируясь на эстетику «вне времени» и сегмент, привыкший к западным ориентирам.

Lavdansky Studio. Проект Семена и Григория Лавданских, работающий с предметами интерьера, в эстетике которых узнается русская храмовая и сакральная культура — без прямых цитат, скорее как культурный код, прочитываемый по-разному разными зрителями. Студия сотрудничает с другими независимыми мастерскими — керамистами, стекольщиками — и регулярно участвует в выставках вроде ARTDOM и Cosmoscow.

Archipélago. Мебельный бренд, который в 2019 году основала архитектор Дарья Белякова, объединив вокруг идеи «архипелага» — не разрозненных островов, а сообщества дизайнеров с сильными индивидуальными концепциями — внутреннюю команду и приглашенных авторов. Первую коллекцию бренда — стулья, кресла, столы и стеллажи из натуральных материалов — сделали студия предметного дизайна Nōme и архитектурное бюро Arch(e)type, а прототипы тестировали и обсуждали с экспертами IKEA, чтобы совместить выразительную форму с доступной ценой. Предметы называют не именами и не номерами, а географическими координатами и топонимами мест, вдохновивших дизайнеров, — так каждый стул или кресло превращается в свою точку на карте путешествий и впечатлений. Производство сосредоточено в Москве и Московской области у проверенных партнеров с многолетним опытом в сегменте.

ОдинГений (Odingeniy). Семейная мастерская, которую в 2010 году основали в Москве Константин и Дарья Верины: он — театральный художник по образованию и внук мастера-краснодеревщика и реставратора, она — маркетолог; оба пришли в мебель без профильного дизайнерского образования. Первые объекты Константин делал вручную, ручным фрезером и лобзиком у себя дома, вдохновляясь не чертежами, а природными формами — стволами, срезами, изгибами растений, — так появились скульптурные стеллажи, консоли и столики, где силуэт важнее серийности. Со временем производство переехало в подмосковный цех, а бренд стал участником крупных выставок — от ЦУМа и Музея декоративно-прикладного искусства до Salone Satellite, iSaloni и Maison & Objet. В 2018 году барный стул «Юпитер» и тумба «Эскальер» показывались на Venice Design в рамках Венецианской биеннале, а сегодня марка продолжает выставляться на ARTDOM, биеннале «Придумано и сделано в России» и брюссельской Collectible.

Цена и качество

— После ухода IKEA цены на российскую дизайнерскую мебель с ней вообще несопоставимы — это скорее уровень дорогого европейского импорта. Так корректно ли вообще сравнение с IKEA? И оправдана ли эта цена качеством?

П. С.: Сейчас уже есть производства, которые делают предметы в очень высоком сегменте, но в основном по индивидуальным проектам. Серийные производства в России и в Европе все же по-прежнему остаются разными сегментами рынка. И даже Китай, если это не подделки, стоит дороже российского. Скажем, серийная авторская мебель российских брендов находится в том же ценовом сегменте, что и самые простые европейские бренды.

С. Л.: IKEA — массовый продукт с огромными объемами производства. Российская дизайнерская мебель — это в основном малые серии, индивидуальное производство, ручная работа и небольшие объемы. Поэтому по цене она действительно чаще находится рядом с европейским средним и премиальным сегментом.

Другой вопрос, что наш покупатель продолжает сравнивать российский предмет не с европейским дизайнерским предметом сопоставимого масштаба производства, а с массовой мебелью из другого ценового сегмента. И, естественно, тогда российский продукт кажется дорогим.

Более того, некоторым кажется, что российская мебель должна быть дешевле только потому, что она произведена в России. Логистика, конечно, имеет значение, но есть еще нормы трудового законодательства, доступность материалов и комплектующих и огромное количество других затрат, которые часто недооценивают. Например, затраты на разработку продукта и защиту авторских прав.

С другой стороны, высокая цена сама по себе ничего не говорит о качестве. И качество — это не только материал и сборка. Это то, насколько хорошо продумана эргономика, как предмет стареет и можно ли при необходимости заменить отдельную деталь.

По этим критериям есть прекрасные производства, есть средние, есть откровенно слабые. И не потому, что у нас не умеют делать мебель, — просто пока мало брендов, которые существуют двадцать-тридцать лет и могут проверить свои решения временем.

Поэтому опыт, я считаю, важнее страны происхождения. Можно сделать прекрасную мебель в России и ужасную — в Италии.

Влияние дизайнера на конечный продукт

— Насколько дизайнер в России реально влияет на конечный продукт? Или производство все равно берет свое?

П. С.: Свое берет рынок. Если дизайнер в состоянии продать то, что он придумал, на этапе концепции или визуализации — конечно, он влияет. Либо если у дизайнера есть имя и вес. Производство обычно производит то, что ему поручают. Тут и маркетологи, и дизайнеры, и финансовый директор.

— Бывало ли, что вы отказывались от проекта из-за невозможности реализовать его так, как надо?

П. С.: На моем рабочем столе достаточно проектов, которые я отложил, потому что не знаю, как их реализовать так, чтобы это было экономически целесообразно, например. Но я не отказываюсь, я откладываю, я ведь дизайнер, моя работа — оптимизировать и искать решение.

— Как вы объясняете заказчику разницу между тем, что он хочет, и тем, что правильно?

П. С.: У меня нет одного шаблона, действую по обстоятельствам и интуиции. Стараюсь приводить аргументы, объяснять как профессионал. Но это не всегда работает, а ресурса на это может уйти больше, чем на сам проект. Поэтому я теперь стараюсь выбирать заказчика, которому не нужно будет ничего объяснять. Но таких людей, наверное, не существует.

С. Л.: Мне редко приходилось отказываться от заказов. Обычно это происходило не из-за сложности задачи, а из-за отсутствия человека, который действительно принимает решения. Помню случай, когда только вышел первый сезон «Игры престолов», к нам обратились с заказом на оформление свадьбы в этой стилистике. Срок — несколько дней. Кто невеста, где будет проходить мероприятие, какой образ ей близок — никто не говорил. Посредник повторял только одну фразу: «Сделайте красивую презентацию». Мы сделали. Денег за проект так и не получили. Позже ходили слухи, что невеста хотела лишь прическу как у Дейенерис. Это был хороший урок: красивые картинки не заменяют понимания задачи.

Коллекции и мировые звезды

— Как у российских брендов создаются коллекции и как часто они меняются?

С. Л.: У небольшого авторского бренда коллекция часто начинается буквально с того, что основателю понравилась какая-то идея или появился дизайнер, с которым захотелось сделать проект.

И в этом российскому рынку пока не хватает системности. Коллекция — это ведь не просто набор хороших предметов. Нужно понимать, какую задачу она решает для бренда, для какого пользователя создается, как один предмет связан с другим, что будет следующим шагом, как все это производится и продается.

Поэтому бывает ситуация, когда первый предмет у бренда очень сильный, второй тоже хороший, а дальше возникает довольно случайный ассортимент.

— Приглашаются ли в российские коллекции мировые звезды дизайна? Или дизайнеры сами становятся такими звездами?

П. С.: Насколько я знаю, такие прецеденты были у нескольких крупных брендов. Но нужно понимать, что эти крупные бренды, как правило, не производят свои предметы в России — соответственно, у них есть бюджеты не только на то, чтобы привлечь звезду, но и продвинуть продукт. Не знаю, насколько это эффективно и оправданно, — кажется, на продажи это не очень влияет.

С другой стороны, помню дроп Вирджила Абло для IKEA в 2019 году — все раскупили за пару часов.

Заказчик как слабое звено

— Кто типичный заказчик и изменился ли он за последние годы?

П. С.: Типичного заказчика не существует. Каждый человек уникален и появился на свет благодаря невероятному стечению обстоятельств. Есть типично довольные заказчики, есть типично недовольные. Люди, конечно, изменились за последние годы в тех или иных проявлениях своей жизни — под влиянием обстоятельств. Очевидно, что социальный фактор имеет здесь основное значение. Мы тоже поменялись, не только заказчик.

— Почему, на ваш взгляд, российская мебель до сих пор воспринимается как продукт второго выбора?

П. С.: Откуда это утверждение? Давайте конкретизируем. Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, кем именно российская мебель воспринимается как продукт второго выбора.

С. Л.: Мне кажется, это довольно устаревший взгляд. Есть слабые бренды, есть сильные — так же как в любой стране. Если говорить о профессионалах, то, мне кажется, российские дизайнеры очень хорошо умеют работать в условиях неопределенности. Просто потому, что много лет живут именно в таких условиях.

— Есть ли сегменты, где российское производство объективно сильнее западного? Или это всегда догонялки?

П. С.: Мне кажется совершенно неуместно проводить какие-либо параллели, потому что российское производство не существует само по себе — оно существует внутри рынка. Если бы в России был хороший внутренний рынок, растущий и позволяющий развиваться, и если бы российский производитель, используя этот ресурс, мог дальше выходить на международный рынок без всех ограничений и невероятно сложной и дорогой логистики, тогда, думаю, был бы смысл в этом вопросе. Самое правильное — этот вопрос отложить, не знаю на сколько.

Есть ли российская идентичность в дизайне

— Существует ли российская эстетика в мебели — или это всегда адаптация европейских или азиатских образцов?

П. С.: Все на всех влияют, и искать первоисточник долго и, скорее всего, бессмысленно. Да, существует российская эстетика, которая сформировалась у отдельных авторов через адаптацию европейских образцов, у других — через адаптацию азиатских, у третьих еще как-то. Если сейчас выбрать десять предметов российских дизайнеров, в одном случае вы точно будете уверены, что это российская эстетика, в другом — что это адаптация. Мы живем в суперглобальном мире, гораздо более глобальном, чем двадцать шесть лет назад, когда я первый раз приехал в Милан. Тем не менее Денис Милованов очень российский. Но если мы поместим его предметы в другой контекст, можно решить, что он из Индонезии.

— Можно ли в таком случае назвать российскую мебель оригинальной? Или все же это в основном мейнстрим и подражание мировым трендам?

П. С.: Как я вижу, продвижение есть, но все же технологии пока заимствованы, то есть мы не придумываем ничего нового именно в этой сфере. Есть интересные эксперименты, эргономичные решения, дизайн, форма. Появились российские мебельные ткани, но собрать все это в один инновационный технологичный продукт пока не получилось. Может, и задачи такой нет: мы работаем исключительно на внутренний рынок, а здесь такого запроса нет.

Есть несколько классных самобытных дизайнеров, но они работают в основном в collectible-сегменте. Среди серийных предметов и брендов, пожалуй, могу выделить тех, кто работает с культурным кодом, — и там есть отдельные предметы, очень интересные, не целиком коллекции или бренды, а что-то одно-два.

Я полагаю, что я необъективен, но Yaratam никогда не старался повторять мировые тренды — не знаю, насколько это получилось. Я всегда смотрел на дизайн так, чтобы он был современным, европейским, но с какой-то нашей особенностью, с нашей российской душой, что ли. Не знаю, как это выразить словами: смотришь на предмет — и видишь наследие и российского, и советского предметного дизайна, и в то же время это современный европейский дизайн.

С. Л.: Невозможно сегодня проектировать в информационном вакууме и делать вид, что ты не видел ни итальянский, ни скандинавский, ни азиатский дизайн. Но для меня оригинальность вообще не начинается с формы. Можно сделать очень необычный стул и при этом не сказать ничего нового.

Мне интереснее, откуда у дизайнера возникает решение и какой вопрос он пытается им решить. Когда я вижу не стилизацию, например под «русское», а исследование контекста места, локальных материалов и реальных производственных возможностей, для меня это гораздо важнее, чем наличие узнаваемого визуального хода.

Я бы вообще сказала, что российская оригинальность скорее может возникнуть не из желания придумать что-то необычное, а из попытки честно разобраться со своей реальностью.

Что нужно изменить

— Если бы у вас были неограниченные ресурсы и полная свобода — что бы вы сделали первым делом?

С. Л.: Если честно, в неограниченные ресурсы я не верю. Но если представить, что мне дали пятьсот миллионов рублей на развитие дизайна, я бы не стала вкладывать их в собственный бренд мебели. Мне было бы интереснее создать исследовательский центр, который изучает современный быт и повседневную жизнь людей, потому что мы много говорим о желаниях пользователей и очень мало их знаем. А рядом с центром — образовательную платформу, где дизайнеры могли бы работать с реальными исследованиями, учиться понимать производство, экономику, маркетинг и культурный контекст. Мне кажется, сегодня дизайнерам не хватает не столько вдохновения, сколько понимания того, как устроен мир за пределами проекта.

— Что должно измениться, чтобы в России появилась мебельная культура, сопоставимая с итальянской или скандинавской?

П. С.: Ничего не должно измениться — это вопрос времени. Нужно, чтобы у потребителей появилось доверие, уважение к труду, понимание и в итоге любовь. И то же самое у производителей. Лично я, чтобы рассказать людям, что такое российский предметный дизайн и что его есть за что полюбить, начал снимать подкаст «Лучший стул страны».

— Есть ли молодые дизайнеры или производства, за которыми вы следите с интересом?

П. С.: Я особо не слежу ни за кем, но всеми интересуюсь. Слежу за собой в основном. И, наверное, не делю по принципу «молодые — старые» — видимо, сам старый потому что. Очень много разных классных ребят. Из недавнего, что узнал, — «Жучка», ковры ручной работы, и игрушки Kotok. Был на их лекциях в Санкт-Петербурге, очень вдохновляет.

С. Л.: После двадцати с лишним лет практики я все меньше верю в дизайнеров, которые начинают с формы, и все больше — в тех, кто начинает с вопросов, как живут люди.

— Каким своим проектом или предметом вы сегодня больше всего гордитесь?

П. С.: Стеллаж «45°» — самый узнаваемый и массово подделываемый предмет мебели, придуманный российским дизайнером.

Вообще, это сложный вопрос, потому что критериев слишком много: среди каких предметов российского мебельного дизайна мы выбираем? Серийных, придуманных и произведенных в России? Затрудняюсь назвать что-то еще. Стеллаж назвал именно потому, что он перешел из авторского дизайна в сегмент народного — и там есть концепция и идея, а не просто форма, и он инновационен.

С. Л.: Наверное, сейчас больше всего я горжусь не отдельным предметом, а образовательным проектом «От предмета до бренда».

Мне интереснее не столько придумать еще один хороший предмет, сколько помочь другим людям разобраться, почему их предмет вообще должен существовать, кто его купит, как его производить, во что он может вырасти и что делать, если первая идея не сработала.