Почему погром во Франции стал общеевропейской проблемой
Все началось с мелочи — настолько несущественной, что в первые недели кризиса она даже не попадала в сводки международных агентств.
В середине сентября 2026 года старшеклассники нескольких лицеев северных пригородов Парижа — тех самых, небогатых, с преобладанием детей из семей иммигрантов второго и третьего поколения — начали блокировать входы в школы. Требования были обезоруживающе простыми и даже немного неправдоподобными: верните нам учителей и сделайте ремонт.
Подростки перекрывали входы в учебные заведения при помощи мусорных контейнеров и растягивали плакаты с лозунгами «Извините за беспорядки, мы пытаемся спасти свое будущее». Жаловались на то, что в некоторых классах математику не преподавали с начала учебного года, потому что не было учителей. А еще сетовали на протекающие крыши, плохую систему отопления и туалеты без дверей. Позже на протест в знак солидарности выходили учащиеся и вполне успешных колледжей, где условия обучения лучше, чем в неблагополучных пригородах.
Конечно, это была не политика, а быт. Но во Франции дистанция между этими двумя понятиями может быть очень короткой. Через неделю блокады лицеев прошли уже в десятках городов, затем к школьникам присоединились студенты университетов. А в начале октября в сухой костер недовольства был брошен самый настоящей факел: правительство Себастьена Лекорню — уже седьмого, между прочим, премьера при Эмманюэле Макроне — внесло в Национальное собрание проект бюджета на 2027 год, который очень сильно расстроил французов.
Бюджет предполагал 54 млрд евро экономии: заморозку зарплат в госсекторе, ограничение индексации пенсий, урезание налоговых льгот, сжатие бюджетов местных властей и так далее. При этом оборонные расходы увеличились с 57 до 63,4 млрд евро. Что касается образования, то формально расходы даже чуть выросли, но это без учета инфляции. На деле планировалось сократить еще полторы тысячи учительских позиций.
В интервью Le Figaro Себастьен Лекорню очень зря произнес фразу: «Это политический риск, я отдаю себе отчет». Фраза быстро завирусилась в соцсетях, описывая ситуации, когда человек осознанно идет на безумный или заведомо провальный шаг, полностью понимая последствия. Например, съесть случайно найденную на кухне конфетку мужа или написать бывшему в три часа ночи.
Когда счет охваченных протестами учебных заведений вырос до нескольких сотен, премьер распорядился подготовить решения, но было уже поздно: протесты вышли далеко за пределы образовательной системы.
Для европейцев социальный контракт звучал так: вы платите высокие налоги — государство обеспечивает уровень жизни и безопасность. Это работало, пока энергия была дешевой, а деньги — бесплатными
Дальше все происходило очень быстро. 7 октября прошла первая общенациональная забастовка с участием профсоюзов. 13 октября на улицы вышли более 250 тысяч человек. А 17 октября произошло то, чего во Франции не видели со времен беспорядков «желтых жилетов» 2018 года.
550 тысяч человек по всей стране, из них 110 тысяч в Париже — это только официальные данные МВД. Но дело было вовсе не в количестве, а в «содержании» бунтовщиков. Школьников, студентов и рабочих с окраин разбавили смуглые мужчины с палестинскими флагами в руках, явно равнодушные к числу учителей во французских лицеях.
Демонстрации рассыпались на сотни очагов. Запылали машины, толпа начала громить витрины. В то же время часть протестов проходила вполне мирно. В Марселе штурмовали мэрию, в Бордо — резиденцию префекта. В Лионе сожгли туристическое бюро. Городок на 150 тысяч населения, тихий и провинциальный Лимож, где делают прекрасный фарфор, лишился исторической ратуши XIX века: на объятый пламенем шпиль с ужасом смотрела вся Европа.
По итогам выходных 17‒18 октября полиция задержала 2513 человек. 60 тысяч сотрудников сил правопорядка толком не удержали ситуацию в Париже, Марселе и Лионе, тысячи полицейских и пожарных получили ранения. В Париже, Ницце, Лилле, Бордо и Лионе ввели ночной комендантский час. Кадры с улиц французских городов сильно напоминали американские BLM-протесты 2020 года — и визуально, и по действиям погромщиков.
Ядро протеста изначально составляли школьники и студенты 15‒22 лет. Это поколение, которое пошло в первый класс примерно тогда, когда Макрон пришел в Елисейский дворец. Вся их сознательная жизнь — это один президент и быстро меняющиеся премьер-министры, пандемия, войны где-то фоном, перманентный бюджетный кризис и постоянные призывы затянуть пояса.
Второй слой — профсоюзные работники госсектора: те, кого у нас в России называют бюджетниками. Учителя, медперсонал, работники транспорта, муниципальные служащие. Люди с высшим образованием и не такой уж и большой зарплатой, которую государство прямым текстом пообещало заморозить. Сюда же можно отнести часть движения «желтых жилетов». Это жители французской провинции, для которых рост цен на бензин означает прямое и резкое ухудшение жизни. Словом, это не маргиналы и не классические нищие, а те, кто много трудится, но регулярно ощущает пустоту в кошельке, те самые «работающие бедные».
Кажется странным, что школьник из Сен-Дени, учитель из Лиможа и водитель из-под Бордо сошлись в одной точке. Общим для этих людей стало ощущение, что государство берет много, ничего не давая взамен, и при этом находит миллиарды на вооружение для украинской армии и обслуживание внешнего долга. И, кстати, еще одна важная деталь: до 50% всех получателей бесплатной социальной еды во Франции — это молодежь до 25 лет.
Ну и, конечно, произошло то, чего и следовало ожидать: третьим и самым взрывоопасным слоем прибились к протестам те, кого МВД называет «ультралевыми группами», а также мигранты, причем не только вчерашние, но и во втором-третьем поколениях. Некоторые СМИ в освещении французских протестов стараются не замечать толпы агрессивных «новых французов», которые грабят магазины и, нимало не стесняясь, демонстрируют на камеры характерные жесты пальцем по горлу. Иные медиа стараются этого не замечать и говорят об общенациональном протесте. Суть же в том, что все эти «Франции» реальны и существуют одновременно — при этом «базовая» Франция не нравится никому.
Не сказать, что протесты с погромами в Пятой Республике — это что-то неожиданное. Но на этот раз традиции экстремальных уличных гуляний оказались приправлены совершенно иным экономическим положением.
Франция подошла к осени 2026 года в состоянии, которое местные экономисты аккуратно называют «фискальной уязвимостью». Госдолг — около 119% ВВП, почти вдвое больше немецкого (64%). Дефицит бюджета — 5,4% ВВП, и это один из худших показателей во всей еврозоне. В бюджете 2027 года 74 млрд уйдет только на обслуживание долга. Это больше, чем Франция тратит на школы, и пока еще больше, чем на оборону.
Доходности французских бумаг ушли на максимумы за два с лишним десятилетия. Чем выше нестабильность — тем дороже долг, чем дороже долг — тем жестче экономия, чем жестче экономия — тем сильнее нестабильность. Собственно, ничего необычного, и все это было бы вполне управляемой хронической болезнью, если бы не решение США повоевать с Ираном.
После американо-израильского удара Тегеран закрыл Ормузский пролив — не юридически, а физически: из-за угроз быть потопленными по нему никто не ходит, а страховка для судов стала слишком дорогой. А ведь через Ормуз проходило более 20% мировой нефти и значительная часть СПГ.
13 апреля США добавили собственную морскую блокаду иранских портов, убрав с рынка еще 3% предложения. Суммарный дефицит достиг примерно 13% мирового — против 7% в 1979-м, когда мир охватил предыдущий масштабный энергетический кризис.
Инфляция во Франции, которую с таким трудом удавалось сдерживать, снова пошла вверх. Правительство потратило на смягчение удара около 12 млрд евро. В масштабах ЕС это совсем мало, но денег у Франции больше нет. И в этот момент правительство приходит к людям, у которых бензин подорожал в полтора раза, и говорит: мы заморозим вам зарплату и пенсию, а ваши дети будут мерзнуть в школах. Мы же тем временем будем отправлять деньги на украинскую войну.
Франция протестует постоянно, это правда. Каждые несколько лет недовольные выходят на улицы: то против пенсионной реформы, то из-за повышения налога на топливо. Были в свежей истории Франции и этнические бунты: в 2005 году пригороды кипели после гибели двух подростков североафриканского происхождения в трансформаторной будке, где они пытались спрятаться от полиции. Это были либо классово понятные, зачастую организованные протесты с четкими требованиями, от которых власть чем-либо откупалась, либо невнятные и политически немые всплески уличного насилия, которые успешно подавлялись.
Сейчас же все это слилось воедино и усилилось. Но чтобы школьники, госсектор, мигранты и «жилеты» вдруг оказались разом на одной и той же улице — такого раньше не было.
Впервые школьник из Сен-Дени, учитель из Лиможа и водитель из-под Бордо сошлись в одной точке. Общим для них стало ощущение, что государство берет много, ничего не давая взамен
Заметно отсутствие единого лозунга — хотя поначалу звучали разные и было из чего выбрать. Это уже не «отмените налог» или «отмените реформу» — скорее в целом требование жизни лучшей, чем сейчас. Такой протест невозможно закрыть одной уступкой. Макрон пообещал не сокращать учителей и набрать новых, а также выделить на образование больше денег, но слишком поздно.
Наконец, нынешние протесты отмечены запредельным уровнем насилия. Машины жгли и раньше, но теперь атаки направлены не только на витрины бутиков, а на символы государства — мэрии, префектуры, ратуши. Это качественный сдвиг от социального протеста к антиинституциональному.
И самое страшное для Франции — у правительства больше нет денег, чтобы откупиться и хоть как-то погасить пожар на улицах.
Кажется странным, что Эмманюэль Макрон, имея в своем распоряжении силовиков и армию, ограничивается комендантским часом и телеобращениями, а затем и вовсе отбывает в ближневосточное турне. Но до президентских выборов остается около полугода. Макрон не сможет пойти на третий срок — но он рассчитывает оставить после себя хоть какое-то политическое наследство и не допустить к власти ни Марин Ле Пен, ни Жана-Люка Меланшона — нынешняя власть во Франции еще не решила, кто из них для нее хуже. А жесткий разгон школьников даст именно тот образ, который нужен оппозиции: жестокая власть бьет невинных детей дубинками.
И потом, вариант разгона уже не сработает. Толпу с улиц убрать можно — но цены на топливо и уровень инфляции так просто в чулан не спрячешь. Поэтому Макрон делает то единственное, что ему остается: обещает диалог с профсоюзами и студентами, назначает виновными «ультралевые группы», а на самом деле просто тянет время до выборов.
Между тем основные политические силы пытаются предложить свои рецепты спасения страны. Жан-Люк Меланшон и его «Непокоренная Франция» хотят полностью перевернуть логику бюджета. Никакой экономии — наоборот, расширение расходов: заморозка цен на топливо и базовые товары, повышение зарплат и минималки, отмена пенсионной реформы, возврат налога на крупные состояния, сверхналог на энергетические и финансовые сверхприбыли. Долг, по этой логике, надо не гасить, а переложить на богатых. При этом Меланшон открыто поддерживает протестующих.
Марин Ле Пен и «Национальное объединение» играют в противоположную игру, предлагая больше экономить и навести порядок. Снижение НДС на энергоносители, резкое сокращение расходов на иммиграцию и взносов в ЕС, пересмотр европейских энергетических правил — Ле Пен обещает, что в течение 18 месяцев после ее избрания дефицит бюджета станет ниже 3%. На улицах сторонников «Национального объединения» не видно, движение рассчитывает собрать щедрый электоральный урожай с тех, кто устал и от улицы, и от мигрантов, и от власти.
Эта тактика работает. Цифры опросов осени 2026-го рисуют однозначную картину: Марин Ле Пен уверенно опережает всех своих конкурентов. Кроме Жана-Люка Меланшона это социал-демократ Рафаэль Глюксман, а также центристы Эдуард Филипп и Габриэль Атталь. Пока трудно сложно сказать, какую тактику недопущения неугодных кандидатов в лице Ле Пен и Меланшона выберут нынешние правящие элиты, но, как показывает практика, арсенал политических приемов у них весьма обширен, а до апреля следующего года всякое может случиться.
Собственно, изучать французский опыт стоит еще и потому, что проблемы, в водовороте которых начала тонуть Франция осенью 2026 года, — общеевропейские. Просто так вышло, что именно Париж оказался самым слабым звеном — из-за размера госдолга, политической поляризации и традиции чуть что выходить на улицу. Не случайно протесты одновременно прошли и в других европейских городах — Милане, Мадриде, Лиссабоне, Порту, Тиране…
Европейская экономическая модель последних тридцати лет была построена на дешевой энергии. Российский газ, ближневосточная нефть, китайские товары — на этом фундаменте стояла вся конструкция европейского экономического чуда. Ими оплачивалась конкурентоспособная немецкая промышленность, щедрые социальные обязательства, пенсии, бесплатное образование, медицина, инфраструктура и та самая красивая жизнь в европейском цветущем саду.
Фундамент убрали в два приема. Сначала русский газ, через четыре года — нефть. И выяснилось, что заменить их нечем. «Зеленый переход» провалился, а СПГ приобретается на глобальном рынке в жестокой ценовой конкуренции с Азией.
Для простых людей европейский социальный контракт звучал так: вы платите высокие налоги — государство обеспечивает вам высокий уровень жизни и безопасность. Этот контракт работал, пока энергия была дешевой, а деньги — бесплатными. Сейчас нет ни того ни другого. Государство продолжает брать налоги, но больше не может обеспечить ни школу с учителем, ни пенсию с индексацией, ни бензин по доступной цене. И да, пусть европейский истеблишмент отказывается это признавать: проблемы усугубились в том числе из-за коренных изменений в этнокультурном балансе, а также в резком увеличении сидящих на «социалке» мигрантов.
Горящая ратуша Лиможа демонстрирует: нынешняя европейская улица больше не считает прежний социальный контракт действующим.