Пока школьники разносят в щепки Париж, Милан и Брюссель, подумайте вот о каком удивительном совпадении: сильнее всего трясет именно сверхзакредитованные страны Европы.
Германия тоже живет с мигрантами, дорогим топливом и промышленным спадом. Но немецкий долг — около 63% ВВП. У Франции — 117,6%, у Италии — 138,9%, у Бельгии — 109%, это больше годового объема ее экономики.
И конечно, эпицентр «бунта школьников» — во Франции. Протестующие требуют найти отсутствующих преподавателей, сократить переполненность классов, отремонтировать здания и привести в порядок расписание. К ним присоединяются учителя, профсоюзы и профессиональные активисты, требующие увеличить финансирование социальной сферы. На первый взгляд обычный социальный протест. Государство экономит, граждане требуют денег.
Но Франция и без того тратит около 57% ВВП — таков размер ее консолидированного бюджета. Через бюджетную машину проходит сумма, эквивалентная более чем половине всей созданной в стране добавленной стоимости. При этом социальная защита поглощает 41% государственных расходов, здравоохранение — еще 16%, образование — 9%. Две трети бюджета уже работает на социальную сферу.
И этой махине все равно не хватает учителей. То есть французская проблема не отсутствие денег. Французская проблема — государственная машина, научившаяся потреблять ресурсы, но разучившаяся выдавать результат. А говоря по-русски — отсутствие «госуслуг» в широком понимании. Управление и госаппарат одной из крупнейших и богатейших стран мира застряли в 1990–2000-х годах.
Получается, можно собрать с экономики больше половины ВВП и оставить детей без преподавателей. Можно содержать одну из самых дорогих социальных систем мира и годами не ремонтировать школьную крышу. Можно создать десятки ведомств, программ и фондов, а затем объяснять гражданам, что для решения элементарной проблемы снова не хватает финансирования.
Французское государство десятилетиями расширяло обязательства. Каждая новая проблема получала собственную программу, бюджет, штат чиновников и цепочку согласований. Система росла, усложнялась и постепенно начала работать не на гражданина, а на собственное воспроизводство. Чем больше денег она получает, тем больше ей требуется. Каждый новый социальный запрос становится основанием для создания очередного механизма перераспределения. Каждый механизм требует новых расходов и администрирования. Деньги уходят, отчетность растет, результат остается прежним.
Французская бюрократия превратила перераспределение в самостоятельную отрасль экономики. Да, можно прикрутить к этой машине электронный портал а-ля «Госуслуги». Но быстрее она от этого не станет. Цифровизация — это не сайт с кнопками. Это уничтожение лишних процедур, сокращение административных цепочек и автоматизация решений. Если за электронной формой по-прежнему сидят пять ведомств, перекладывающих ответственность друг на друга, государство не стало цифровым. Оно просто перевело бюрократию в онлайн.
Это не дефицит социализма. Это его административное банкротство. Ведь проблема в том, что у Франции, как и у других стран с большим госдолгом, нет возможности бесконечно заливать эту систему деньгами.
Всем этим странам необходим жесткий контроль над дефицитом, ревизия социальных обязательств и сокращение неэффективных расходов. То есть именно те решения, которые труднее всего принимать под грохот уличных беспорядков. Попробуйте закрыть убыточную программу, сократить ведомство или изменить пенсионную систему, когда центр столицы занят протестующими, а правительство считает дни до собственной отставки.
Но уличный бунт быстро становится фактором долгового рынка. Инвестора интересует не только ставка Европейского центрального банка. Он оценивает способность правительства собирать налоги, контролировать расходы и проводить непопулярные решения. Если власть теряет улицу, она теряет часть финансовой дееспособности. Риск растет. Держатели облигаций требуют более высокой доходности. Обслуживание долга дорожает. В бюджете появляется новая дыра, запускается смертельная петля, а закредитованное государство начинает душить само себя.
Дальше машина работает сама. Вчера школьники требовали учителя математики. Сегодня к ним присоединились профсоюзы и политические активисты. Дальше рядом появляются профессиональные погромщики. И вот уже горит мэрия, а первоначальные требования никого не интересуют. Молодежному протесту не нужна единая программа. Ему вообще не обязательно понимать, что делать с государством после победы. Нужны накопившаяся злость, простой лозунг, картинка полицейского насилия и социальные сети. Но политический результат у них общий: государство парализовано.
В 2014 году Украина показала, как быстро социальный протест превращается в механизм смены власти. Европа двенадцать лет рассказывала миру о демократической энергии улицы. Теперь эта энергия пришла за самими европейскими правительствами. А перед властями остаются два плохих решения. Разогнать протест — значит дать ему новых героев и новые поводы для мобилизации. Не разгонять — значит показать, что улица сильнее государства.
В обоих случаях правительство теряет возможность заниматься экономикой. Его главной задачей становится дожить до завтра. Для страны со стабильными финансами это тяжелый политический кризис. Для страны с долгом в 100–140% ВВП — угроза финансового удушения. Ведь капитал не любит баррикады. При первых признаках политического кризиса он ищет выход.
Когда растут риски Франции, Италии или Испании, деньги должны куда-то уйти. И главным пунктом назначения остается рынок американских казначейских облигаций. Не потому, что Соединенные Штаты образцово ведут свои финансы. Американский долг огромен. Вашингтон вынужден постоянно занимать новые сотни миллиардов, чтобы обслуживать старые обязательства и финансировать дефицит. Но у США есть то, чего нет у конкурентов: самый глубокий и ликвидный долговой рынок мира.
На нем можно за несколько часов разместить десятки миллиардов долларов. И так же быстро забрать их обратно. Ни одна европейская страна не способна предложить инвестору сопоставимый объем.
Так работает долларовый пылесос. В одной части мира возникает кризис. Инвесторы продают местные активы. Деньги переходят в доллары. Спрос на американские облигации растет. Вашингтон получает новых покупателей. Европа получает горящие площади и дорогие кредиты. И чем опаснее выглядят другие рынки, тем проще американскому минфину размещать новые выпуски.
Вашингтону не обязательно раздавать французским школьникам плакаты и бутылки с зажигательной смесью. Гораздо важнее другое: финансовая система США устроена так, что чужая нестабильность автоматически превращается в спрос на доллар. Поэтому вопрос «кто вывел школьников на улицу?» вторичен. Главное — куда уходят деньги, когда улица начинает гореть.
Именно поэтому долларовому пылесосу периодически нужна паника. Не обязательно мировой пожар. Достаточно нескольких горящих европейских площадей, нервного рынка облигаций и десятка заголовков о том, что правительство больше не контролирует ситуацию.
Ну а Старый Свет оказался в ловушке: его социальное государство слишком дорого, чтобы существовать в прежнем виде, и слишком священно, чтобы его реформировать. Попытка экономить вызывает бунт. Бунт делает экономию невозможной. Долг дорожает. Капитал бежит. Американское казначейство получает новых кредиторов.
Французские школьники требуют учителей, но счет за их протест в итоге выставит Уолл-стрит.