Четвертого полноформатного альбома рэпера Хаски «Партизан» ждали три года. В нем артист находит войну в донбасских окопах, в рэп-индустрии, в российском пространстве и в самом себе
Добровольное погружение в быт и течение войны — занятие рисковое, но это единственный способ говорить о ней «изнутри», не соскальзывая в неуместный пафос или заламывание рук. Можно добиться нужного звучания войны в ее историческом масштабе.
Хорошая иллюстрация — эксперимент писателя Исаака Бабеля. Двигаясь в качестве военного корреспондента вместе с Красной армией во время Польской кампании 1920 года, он ведет дневник, но не для того, чтобы получился исторический документ, сданный в архив для будущих схоластов. С помощью особых приборов фиксации реальности, которые дают полевые наблюдения и формат дневника, он возводит творческую лабораторию будущей «Конармии» (неоконченный сборник, включающий 38 рассказов писателя, 34 из них написаны в 1923‒1925 годах), в которой запечатлевает пульс революционной России.
Он едет на войну не как охотник за «сюжетами». Писатель ищет предельного погружения в реальность насилия. Этот опыт дает ему право совместить художественную правду и исторический момент, свидетелем которого он стал: «Въедаюсь в жизнь, прощайте, мертвецы». Дневник построен на принципах жесткой требовательности к фактуре: «подлинность!», «что видел — то и дал», — и «говорящем» минимализме: «Пишу дневник. Есть лампа» (потом лампы не будет и вести дневник не получится).
Для хип-хопа разговор о насилии все равно что «разговор о важном». Но у Хаски насилие не просто тема, а метод работы: творчество — это когда «десять дурачков следят за тем, как один корчится»
Однако уже на этапе «монтажа» записей и их превращения в «Конармию» Бабель включает свой излюбленный метод художественного «вранья», или «сочинительства». «Литература складывается из трех явлений. Во-первых: действительная жизнь; необходимо знать действительную жизнь. Во-вторых: чтобы эту действительную жизнь забыть. В-третьих: чтобы ее сочинить и чтобы осветить таким ослепительным светом действительную жизнь, чтобы это и была настоящая жизнь», — объяснял свой метод Бабель.
Усвоенный опыт Польской кампании помогает писателю не только создать «личностный» образ Конной армии, но и расширить пространство книги до «всей России», зацементировав эффект подлинности конкретного исторического момента в масштабе той страны: «Кровавый след шел по этому пути. Песня летела над нашим следом. Так было на Кубани и в зеленых походах, так было на Уральске и в Кавказских предгорьях, и вот до сегодняшнего дня».
Рэпер Хаски (Дмитрий Кузнецов) идет к своему «военному» альбому «Партизан» похожей тропой: через погружение в мир войны, но не в качестве комбатанта, а как свидетель. В какой-то мере альбом посвящен миру СВО. В нем отражены многие наблюдения рэпера изнутри этой войны: сказывается школа выпускника журфака МГУ. Однако за счет художественной переработки своих многолетних впечатлений ему удается создать полноценное произведение, задача которого куда шире летописи событий.
В одном интервью Хаски вспоминал, как еще в 2014-м приехал в Донецк, «получил в первый же день аккредитацию… по студенческому билету журфака», «бродил везде и снимал все, что видел». В районе донецкого аэропорта он сразу попадает в передрягу: «Люди Моторолы… скрутили, приняли за украинского диверсанта» и повезли к Арсену Павлову (Мотороле). Ему пришлось долго убеждать сурового солдата с бетонным мировоззрением, что он не чужой и что намерения его не подрывные.
Спустя три года Хаски уже выступал для батальона «Спарта» на территории донецкого аэропорта и позже называл этот концерт одним из самых запоминающихся. Когда война пришла в Донбасс во весь рост, он снова начал регулярно наведываться в регион. Общается с регулярной армией и добровольцами. Пишет «на месте» музыку и тексты. Снимает короткий фильм «ЧВК Филармония» — о настоящих музыкантах, оказавшихся на фронте.
Именно поэтому, ничего не стесняясь, Хаски в «Партизане» отказывается от буквального, гуманистического разговора о войне, предпочитая говорить о ней на ее языке: без сантиментов, ритмично и чернушно. «Господи, как чудесно, у, брызгами разлечусь я, у / В левой руке граната, эй, пахнет порогом ада, эй / В правой руке — другая, эй, будто пароль от рая, эй».
На СВО его интересует не кровь и не героика, а то, что война сделает с ним как с наблюдателем и с тамошним человеком, ставшим заложником «иного» мира. Лики этих людей — тех, из кого «сделана грязь на тропе войны», — рэпер дает в песне «Партизан»: «кровожадный пацифист», «передумавший смертник», рядовой «Жопа-с-ручкой», «неучтенный мирняк», военкор «Без-мыла-в-жопу», «восторженный заложник» и т. д.
Хаски не осуждает и не поет им оды, а ставит себя в один ряд. «Партизан» — это не только признание артиста в том, что он такой же, как солдат в «зоне СВО»: потерянный, контуженный, замыленный. Это еще и жест радикального сближения с этим человеком: «Для работяг, замурованных в быт / Я пою о боях, где я не был убит».
За четыре года войны больше никто в России и за ее пределами на такое не решился.
Хаски никогда не чурался сцен и языка насилия, которые он сознательно пускает в стиль мышления, тексты, в повествование о современной России. Отсюда все эти несменяемые образы смертников, заложников, Смердяковых. Как задумчивый и злой экстремист, Хаски признавался на всю страну, что готов купить «на всю зарплату керосина, чтоб зажечь вас». Пел «музыку желтого снега, черного пьянства» и «сломанных глаз». Любовался концом человечества из лилового роя мух.
Язык насилия в карьере артиста не раз превращался в перформанс. Можно вспомнить инсценированное им псевдосамоубийство, когда он повесил с балкона элитного отеля The Carlton «тело» в красном костюме. Или публичное «удаление» в Instagram (соцсеть запрещена в России) папки с будущим альбомом: этакий жест саморазрушения. В этом смысле «Партизан» как явление представляет собой органическую эволюцию того, чем жил и о чем думал артист на своих прошлых альбомах. Это привычное для него поле, которое он изрядно перепахал.
Вообще, для хип-хопа разговор о насилии все равно что «разговор о важном». Но у Хаски насилие не просто тема, а метод работы. Он сам как-то сформулировал: творчество — это когда «десять дурачков следят за тем, как один корчится».
Он любит и умеет корчиться:
Из альбома в альбом рэпер являлся в образе городского юродивого, который предлагает слушателю неуютный мир. И «городской» здесь не просто метафора: его родной Улан-Удэ, микрорайон Восточный, в котором он вырос, и вся сибирская периферия звучат в треках вроде «Панельки» и «Поэмы о Родине» как исходная география этой речи: холодная, хмурая, на бесконечном расстоянии от столичного лоска.
Как и средневековые юродивые, его герой: говорит с окраин — из подвала, панельки, с пустыря; несет то ли пророческий, то ли похмельный бред, смешивая Бодлера с российской подворотней; начитывает творчество в искаженном, странном регистре: с посвистываниями, криками, бормотанием или повторяя что-то как мантру. Это не речь, а психический тик.
«Партизан» — это еще и жест радикального сближения с солдатом в зоне СВО: «Для работяг, замурованных в быт / Я пою о боях, где я не был убит»
Как и положено юродивому, Хаски живет как чужой среди людей. Он мог отпугивать от себя «тусовочки» и силы на обоих флангах политического спектра, а мог и неожиданно сближаться с ними. У рэпера есть фиты с буквальными противоположностями: с IC3PEAK («Весело и грустно») и с писателем Захаром Прилепиным («Пора валить»). Неудивительно, что в творчестве Хаски вроде бы и Роскомнадзору, и «Дождю» (телеканал признан иностранным агентом и нежелательной организацией на территории РФ) есть где разгуляться, но как-то боязно: можно крупно облажаться.
Единственное исключение — периодические контакты с героями правого, «силового» мира. Например, с Моторолой, которому приглянулся его неожиданный «пленник», или с писателем Эдуардом Лимоновым. Рэпер тянулся к ним потому, что они представляли собой какую-то радикальную альтернативу миру Москвы или Санкт-Петербурга. Не Робин Гуды, конечно, но для пугливой публики — стремные фундаменталисты, причем некоторые еще и вооруженные и о насилии знающие не понаслышке.
Тут просматривается двойной мотив. Публичное сближение с такими героями дополнительно «инфицировало» образ Хаски и отталкивало тех, кому хотелось бы навести с ним мосты, лишив артиста известной творческой независимости. А еще — позволяло рэперу в обществе этих «крайних» людей подыскать новый способ поглядеть на мир навыворот.
Взять хотя бы фигуру Лимонова — авантюриста, который не скрывал своей тяги к войне, лично побывал в местах многих конфликтах на постсоветском и постъюгославском пространстве. Войну он понимал не как аномалию, а как особую среду обитания, где жизнь не исчезает, а просто бурлит иначе, чем на гражданке. «Вы когда-нибудь ездили на бэтээре через города, с молодыми зверюгами? Железо оружия пылает на теле. Не ездили? Тогда вы жалкий тип, и только. Когда ты так едешь, то чувствуешь себя воином Александра, покоряющим Индию», — кичился Эдичка.
Избави бог за этой «юродивой» стороной творчества Хаски видеть скрытую проповедь, а его самого подводить под канонизацию. «Трансгрессия в данном случае — это не самоцель, а стратегия выживания», — признает рэпер в недавнем самоинтервью, намекая на то, что он не чужд эпатажа и определенную игру ведет в том числе для того, чтобы был гонорар. Но сама по себе эта игра не самоцель, не эпатаж ради эпатажа, и свой образ Хаски строит, отталкиваясь от некой творческой задачи.
Михаил Бахтин определял юродство как «своего рода эстетизм, но как бы с обратным знаком». Не красота, гармония и «правильное» поведение, а нарочитое безобразие, нелепость, шок становятся формой свидетельства. Юродивый пользуется карнавальными приемами, переворачивает нормы, выставляет себя смешным и уродливым, чтобы разоблачить «красивый» ложный порядок.
Весь свой отталкивающий ассортимент образов и техник Хаски использует для того, чтобы обратить внимание на тот неладный мир, который его сформировал, и позволить слушателю его немного пережить. Подросток из Бурятии привозит с собой в Москву этот крайний восток внутренней России. Он впускает в столицу ощущение окраины, суровой бытологии и речи, из которой потом формируются его поэзия и рассказ о судьбе «маленького человека» на постсоветском пространстве.
О войне без сантиментов, ритмично и чернушно: «Господи, как чудесно, у, брызгами разлечусь я, у / В левой руке граната, эй, пахнет порогом ада, эй / В правой руке — другая, эй, будто пароль от рая, эй»
Дать голос тому, что неприглядно и забито, что жутковато копошится в самом темном углу, в известном смысле довольно российская вещь. Хаски постоянно твердит: «Я читаю для тех, кто бродит по рукам или по этапам». Он жалит, шатает психику, провоцирует отвращение и закручивает изящную словесность, чтобы стало невозможно забыть голос его личной реальности.
«Основной лейтмотив моего творчества — больной кишечник или, может быть, изжога», — говорил Хаски в одном интервью. Кто такой юродивый, если не источник изжоги? Просто этот юродивый десакрализован. Он шипит и воет, но без высшего порядка вещей перед глазами. Разве что иногда может украдкой попросить: «Подойди ко мне, не бойся, я тебя не съем. Без любви жизнь ничего не значит совсем».
К слову, очень похожую оценку рэперу дал Лимонов в книге «Старик путешествует», вспоминая свою поездку с ним в Монголию: «Странно, но здесь, в его капюшоне — нос торчит наружу, — Хаски выглядит гостем из будущего: все будут ходить в таком виде после ядерного лета или ядерной зимы… Все огрубляется и опрощается. Раньше были лирические песни, сейчас вот рэперы — как зубная боль человечества».
На войну Хаски приедет, чтобы найти способ сверстать свой альбом как новый юродивый жест. А вот партизаном он станет не там, «на передке», а когда вернется оттуда в студию и концертные залы.
Главный принцип, на котором построен альбом «Партизан», — вести рассказ о войне из эпицентра боевых действий, то есть опять на самом краю. Хаски широко понимает эту задачу. Для него война — это внешний и внутренний пейзаж, буквальное и аллегорическое дело. Он находит ее в окопе, в рэп-индустрии, в российском пространстве, в самом себе.
Благодаря этому «Партизан» сложился не как классический военный альбом. Это не обращенная в музыкальную форму хроника событий на Донбассе. И не выплеск конкретных художественных переживаний гражданина или человека по поводу длящейся уже четыре года войны.
Задача альбома, как признался рэпер, — не «комментировать события» и не добиваться натурализма, а выследить, подобно Исааку Бабелю, «сверхреальный план» за театром военных действий. Поэтому Хаски вообще отказался занимать стороны, в том смысле, в котором они диктуются в медиа. И это сработало ух как хорошо.
Тот же Noize MC (включен в реестр иноагентов) занимает сторону по умолчанию. В итоге все, что он смог из себя выдавить, — поток подростковых переживаний по поводу несправедливости войны. Это просто невыносимо скучно. Vlady (включен в реестр иноагентов) из «Касты» тоже было важно, чтобы все узнали, что он думает о войне. Поэтому он записывает плач Ярославны в виде «Длится февраль». Альбом хорошо таргетирован на определенный сегмент, но абсолютно вторичен.
«Партизан» показывает Хаски искренне поломанным. Он вновь позволяет себе быть прозрачным и лиричным, в отличие от прошлого альбома «Хошхонога», где ехидно опускается в самый низ животного мира, а душевность волочит за шкирку. Даже для единственной нежной песни «Никогда-нибудь» рэпер умудрился тогда снять абсолютно кровавый клип.
Этот «Z-артист» уже другой. «Партизан» показывает важную трансформацию рэпера. Почти лимоновская тяга к войне, его готовность не отводить глаз от насилия, в Хаски перерабатывается в жуткую эмпатию к войне, от которой самому артисту, как «зараженному», бесконечно плохо, но без которой он уже не может о ней говорить.
Как и средневековые юродивые, его герой говорит с окраин — из подвала, панельки; несет то ли пророческий, то ли по хмельный бред; начиты вает творчество в иска женном регистре. Это не речь, а психический тик
Он балансирует между жутью сошедшего с ума солдата, который танцует «один на кишках квартир, посреди войны под биты арты», и исповедью в «Я боюсь», в которой, не стесняясь, вываливает все свои страхи. Задыхается от восторга, когда надевает на себя «царскую шубу» из «ссаной шкуры» и «опускается на четвереньки», чтобы стать псом («Я хочу быть псом»). А потом вдруг выпрямляется, дает какую-то надежду в заключительной песне «Ветром Снегом Зноем». Просит не жалеть, когда его не станет, и обещает: «Провалюсь на свой город душем, громыхая, как товарняк / Распластаюсь по грязным лужам, отражая его дворняг». От чьего лица поет Хаски? И от себя самого, и от лица «двухсотого».
Дмитрий очень глубоко прожил катастрофу войны. Он говорит об этом опыте в духе Андрея Платонова — с такой же сказочной, почти детской непосредственностью. В песне «Музыка рай» он молится: «Преврати меня, Боже, в мелодию». Он хочет раствориться в звуке, стать бесплотным «форточником», который проникает в квартиры и смягчает «огрубелую боль». Музыка описана как нечто хрупкое и сакральное: «музыку хрупкую не убивай». Но в связке с песней «Душа», где «музыка повсюду, но мелодия больна», возникает важная для альбома идея: мир буквально залит музыкой, но она повреждена войной.
С такой же трогательной прямотой Хаски ведет разговор о людях на войне. Песня «Ангел учится летать» — это аллегория войны как жизни в «раю», где ангелы — солдаты. «Тут повсюду война, каждый ангел — убежденный солдат», гусеницы танков наматывают на себя «два обугленных белых крыла». Но рефрен «я тебя прошу, не стреляй, этот ангел учится летать» можно прочитать как мольбу пощадить неопытного солдата, выброшенного на войну.
Автобиографический текст «Быть орком», в котором Хаски помещает себя в «новейшую историю одной небезызвестной страны», чьих жителей соседи прозвали «орками», — такой же пример парадоксальной теплоты. Он не бьет себя в грудь и не корчит вину, а со странной благодарностью принимает этот титул. Быть орком — это трудное счастье. Уменьшительно-ласкательные суффиксы сокращают дистанцию между рэпером (или его аудиторией) и «орками», о которых он читает: «Прячут орочки зябкие слезки / В животах их сидят, как занозки / Те, кому в новом времени громком / Улыбается счастье быть орком».
Тут и раскрывается секрет юродивого метода, который рэпер подбирает для повествования в «Партизане». Насколько это возможно, он сближается с теми, кто из-за войны навсегда стал «иным» по отношению к домашним и соседям — так же, как это делали босые чудаки допетровского времени.
Поэтому в альбоме Хаски уже не нужно было корчиться или шокировать. Он использует естественный для себя язык насилия, чтобы вжиться в шкуру солдата, породниться с прифронтовым «мирняком», побродить с оставленной в тылу семьей. Дальше — разглядеть в этом опыте самого себя и Россию («дракою на белом пустыре»). И наконец — рассказать об этом историю для тех, чьи сны с такой рачительностью еще берегут в далеком тыловом пансионате.