Давно признанный классиком Кама Гинкас решился поставить спектакль по «Тупейному художнику» Николая Лескова не в МТЮЗе, где работает много лет, а в независимом театре — пространстве «Внутри». Рисковал не только он, но и Ольга Остроумова, сыгравшая героиню и в преклонном, и в 18-летнем возрасте
Камерное пространство «Внутри» оказалось как будто специально создано для режиссера, любящего ставить спектакли то в фойе, то в небольшом зале во флигеле, где расстояние между актерами и зрителями минимально. У Лескова действие происходит в крепостном театре графа Каменского, но о нем на полупустой сцене свидетельствует лишь наполовину сорванный занавес цвета золота в дальнем углу. Трое исполнителей-мужчин (все из МТЮЗа) появляются перед публикой в лагерных ватниках и ушанках. И это напоминание в том числе и о театре Вильнюсского гетто, весь коллектив которого погиб в 1943 году. Сам Гинкас в возрасте шести недель попал вместе с родителями в Каунасское гетто, и только спустя полтора года его семье удалось бежать оттуда.
Главные темы спектакля — загубленные в условиях несвободы дарования и несбывшаяся любовь. Историю из времен своей молодости рассказывает пожилая скотница Любовь Онисимовна, бывшая когда-то крепостной актрисой. Влюбленного в нее Аркадия, тупейного художника, то есть парикмахера, а заодно и гримера, играет выглядящий примерно на возраст своего героя «за 25 лет» Дмитрий Агафонов. И этот трагический образ тоже веха для актера, последней премьерной ролью которого был добродушный сочинитель стихов Винни Пух. А в юную Любу перевоплощается на наших глазах сама Остроумова, у которой на лице нет не то что грима, но и вообще какой бы то ни было косметики.
Актриса, одетая в телогрейку, в шляпе с красной ленточкой с самого начала словно порхает по сцене, пританцовывая. И в какой-то момент благодаря интонациям и выражению лица в ней проступают черты юной девушки, очаровательной, восторженной, наивной. Она влюблена не только в Аркадия, но и в искусство — и вызывается, на свою голову, играть важную роль — герцогиню де Бурблян. Вот только ведущих актрис граф после спектакля жалует особой милостью, и объявление об этом, как и подаренные в знак особого расположения серьги, приводит Любу в ужас. «Я об Аркадии мечтала!» — пылко и жалобно вскрикнет она.
В играющем графа Каменского Александре Тараньжине мелькает что-то от другого его персонажа — начальника тюрьмы в спектакле «Мария Стюарт» Петра Шерешевского. Тем более что у графа, как мы узнаем, по всему дому потайные погреба, в которых люди сидят на цепях. Перед нами жилистый, жестокий самодур, ревнующий не только актрис, но и своего любимчика Аркадия — он один умеет облагородить звериную физиономию Каменского. Но в награду получает только удары — чтобы место свое знал, а когда художник просит у графа денег, тот плюет ему на руку.
У Остроумовой лицо обреченной на смерть, пока ее героиню, по прихоти графа, прежде чем вести к нему в спальню, наряжают святой Цецилией — на голове белое покрывало, в руке пальмовые ветви — символ мученичества. А параллельно здесь рассказывают о другой святой — Агате, пострадавшей за нежелание нарушить обет целомудрия.
Несмотря на разницу в возрасте играющих актрису и художника актеров, между их персонажами очевидна химия: они с любовью смотрят друг на друга, и молчаливый Аркадий нежно дует в ее сторону пудру с гримировальной кисти. На его лице застыли задумчивость и непокорство. Тупейный художник изредка выделывает балетные па, и они у него становятся все яростнее. Вера в свой талант и удачу заставляет молодого человека решиться на побег и склонить к нему Любу.
Все дальнейшие сцены идут под напряженную тишину зала, ожидающего, что будет с влюбленными. И когда их опасное путешествие окажется позади, справиться с накалом страстей помогает протяжное пение взявшей покровительство над Любой пьющей скотницы Дросиды.
А в дальнейшей судьбе двух главных героев угадывается что-то метафизическое, какая-то жестокая игра судьбы. И как тут не вспомнить любимую цитату Камы Гинкаса из Бродского: «Человек есть испытатель боли».
«Рассказ на могиле», — объявляют зрителям вначале, но никакого места упокоения в этот момент не видно. Лишь ближе к финалу героиня Остроумовой наклонится и нежно погладит нарисованный на полу небольшой неприметный крест — и все встанет на свои места. А потом актеры заставят сцену заполненными горящими свечками гранеными стаканами, накрытыми ломтиками черного хлеба. И помянут так всех пострадавших от деспотизма и жестокости. Но спектакль, несмотря ни на что, оставляет не тягостное, а светлое, возвышающее чувство.