Бухгалтерия суверенитета

Тем не менее охота на государственных лидеров на протяжении многих веков считалась табу. Негласный закон был установлен по итогам кровопролитной Тридцатилетней войны и пережил не одну попытку расшатать принципы Вестфальского мира: это не удалось ни Наполеону, ни даже Гитлеру, а появление ядерного оружия, казалось бы, надежно закрепило систему управляемого конфликта, включавшую самоограничение на насилие.

Убийство верховного лидера Ирана Али Хаменеи вместе с семьей подводит черту под почти четырехвековой историей этого механизма и ставит человечество на опасную развилку. Почему нынешние элиты забыли урок истории, оплаченный десятками миллионов жизней? Почему не срабатывает фактор страха и в какой логике действуют американо-израильские элиты? Об этом «Монокль» поговорил с заместителем директора Национального института развития современной идеологии политологом Глебом Кузнецовым.

— Что именно сделало логику убийства лидера противника политически неприемлемой для Вестфальской системы — рационализм, гуманизм или рефлекс самосохранения элит?

— Две причины, причем обе рациональные, а не моральные. Во-первых, это технически сложнее, чем кажется. Во-вторых, и это важнее, убив лидера, ты лишаешь себя стороны переговоров. Клаузевиц не устарел: война есть продолжение политики другими средствами, а значит, должна завершиться миром. Уничтожить субъект, с которым придется договариваться, — это не победа, а управленческая катастрофа. Вестфальская система кодифицировала именно это открытие.

— Но израильская практика последних лет строится на обратной логике — методе последовательной элиминации: ждать того, кто испугается достаточно. Когда и при каких условиях эта стратегия дает сбой? Почему фактор страха не срабатывает?

— Это заблуждение, которое трудно назвать простой ошибкой: оно системное. Страх как регулятор поведения работает в условиях нормальности, когда у человека есть что терять. Тот, кто занимается войной и террором профессионально, живет в другой топологии страха. Она не отключается внезапно, она изначально откалибрована иначе. Мы имеем дело с людьми, у которых смерть вшита в профессиональные расчеты, буквально в «карьерную траекторию», а не является внешней угрозой.

К этому добавляется религиозный регистр: у человека, который действует в соответствии со своими ценностями перед Богом, ресурс страха принципиально другой. Это израильская позиция: убиваем начальников, пока не придет тот, кто нас устроит. Методом перебора. Но не факт, что вместо восьмидесятилетних стариков, у которых все уже было, придут более сговорчивые люди.

— Вестфальская система была не только сводом запретов — она была системой взаимного признания суверенов как субъектов игры. Убийство Хаменеи, а ранее убийство Касема Сулеймани — это нарушение правил или отказ от самой игры? Американо-израильская конструкция «ликвидация главаря режима» — это юридическая техника?

— Это скорее политическая магия, переопределяющая сам субъект, и весьма изощренная. В рамках своего описания они не убивают лидеров государств — они ликвидируют главарей террористических режимов. Тот же Сулеймани был не лидером, а офицером спецслужб, то есть не суверенным актором. Хаменеи не легитимный глава «нормального государства», а верховный лидер теократии. В рамках оппортунизма это работает идеально: правила нарушены, но правила как бы не нарушались. Международное право легко предоставляет для этого инструментарий, главное, кто держит его в руках. Мы пытаемся найти логику там, где чистый оппортунизм.

— Тридцатилетняя война дала Вестфальскую систему в том числе потому, что элиты обнаружили: они сами стали жертвами. Это если не вспоминать про сгинувшую тогда половину населения Центральной Европы. Сейчас этот механизм сломан: технологическое превосходство плюс физическая недоступность создают структурную безнаказанность. Это качественно новое свойство власти?

— Качественно новое, но с историческими параллелями. Нечто похожее было в эпоху расцвета колониализма: метрополия воевала в Африке и Азии, не неся потерь среди своей высшей элиты. Тогда расстояние было физическим и временным. Сейчас разрыв создается технологически и управленчески. COVID это окончательно обнажил: элиты поняли, что они совершенно не обязаны жить по тем законам, которые вводятся ими же для населения. Самоизоляция в поместье на тысячу квадратных метров и самоизоляция в сорокаметровой квартире — это два разных события, имеющих одно название. Стало совершенно ясно: «мы все вместе» — это не описание реальности, а управленческий нарратив. Условно, раньше короля можно было убить ножом на улице — вспомним убийство Генриха Четвертого, до этого Генриха Третьего. Сейчас к Нетаньяху и его семье никто в жизни не подберется.

— Но Трамп пережил как минимум два покушения — что, казалось бы, должно было изменить восприятие риска. При этом он ведет себя как человек, у которого восприятие риска отсутствует вообще. Это нарциссизм или что-то более структурное — теологическое ощущение избранности, делающее его неуязвимым в собственных глазах? И за свою семью он, выходит, не боится?

— Это ровно то, о чем вы говорите: он прочитал свое выживание через теологический код. Господь отвел — значит, избран. Это не метафора, это буквально его картина мира. И пережитое покушение не ввело его в состояние осторожности, а сделало ровно противоположное: раздуло нарциссизм до каких-то головокружительных размеров. Для нарцисса окружение — это декорация. Семья, советники, союзники — все это элементы сцены, на которой он главный герой. Угроза им не является угрозой ему. Это не дисфункция, это структура его мировосприятия.

Иллюзия международного права

— Маркс писал, что право — это классовая конструкция: то, что придумал господствующий класс для реализации своих интересов. В этой системе координат международное право — это технический инструмент, а не нейтральный арбитр. Но тогда как объяснить периоды, когда оно работало? Это было искреннее отступление сильных от своей силы — или исключительно системная необходимость при ядерном паритете?

— Ядерный паритет — это ключ. Когда есть гарантированное взаимное уничтожение, даже самый сильный игрок не может воспользоваться плодами победы. И тогда возникают договоренности — не из гуманизма, а из невозможности монополизировать выгоду. ДРСМД, ОСВ, Хельсинкские соглашения — это не свидетельства доброй воли, это механизмы управления ситуацией, в которой полная победа невозможна. Правила нужно периодически перевзвешивать. Как только ядерный паритет начинает размываться или когда одна из сторон начинает верить, что сможет им пренебречь, — договоренности теряют смысл. Это не цинизм — это операционная реальность.

— Пример — Нагорный Карабах: три дня — и моноэтническая область без единого армянина. Но формально международное право было соблюдено: территориальная целостность Азербайджана. Это ли не провал права?

— Это тест, демонстрирующий разницу между суверенитетом народа и суверенитетом территории, то есть между силой и бумагой. Именно это различие и является центральным. Суверенитет народа — это сила. Суверенитет территории — это карта и слова. Если у тебя есть силы — у тебя будет суверенитет народа. Если нет — оставят территориальный суверенитет. Карабах — жесткая иллюстрация: система технически соблюла правила, ссылаясь на территориальную целостность. А факт исчезновения населения за три дня — это, в рамках той же системы, внутреннее дело. Международного права хватает, чтобы сделать сотни тысяч людей несчастными. Но чтобы их защитить — нет. Очень красноречивая асимметрия.

— Россия — большая и сильная страна с ядерным оружием, которая продолжает апеллировать к международному праву даже тогда, когда это выглядит, мягко говоря, странно. Это идеологическая инерция, стратегический расчет или низкопоклонство перед западными институтами, воспроизводящееся в части элиты с девяностых годов?

— Комбинация всех трех в разных пропорциях. Для внешней аудитории — стратегический расчет: апелляция к международному праву работает как инструмент легитимации и создания коалиций. Для части внутренней элиты это реальная идеологическая инерция. Ну и у части людей, которые формировались в девяностые, до сих пор есть иллюзии по поводу институтов. Им кажется, что там, на Западе, особые суды, особая демократия, особые правила. Они не понимают — или не хотят понимать, — что власть есть всегда форма господства, независимо от того, как украшен фасад. Но когда ты в сотый раз апеллируешь к международному праву, а ничего не происходит, ты начинаешь походить на мальчика, который кричал «волки». Выглядит довольно старомодно.

Правила — для слабых

— Наполеон пытался переучредить Европу — новые династии, маршалы на тронах, Мюрат в Неаполе. Это было нарушением Вестфальских принципов. Но войны он вел вроде бы по правилам — и был принципиально недоволен русскими партизанами. Это позиция силы или, наоборот, позиция того, кто уже не уверен в победе традиционными методами?

— Если ты не можешь выиграть — ты жалуешься, что оппоненты нарушают правила. Вспомните английские длинные луки, арбалетчиков, огнестрельное оружие, появление пулемета, который якобы должен был сделать войну недопустимой. Как только у кого-то появляется инновация в ведении войн, все остальные, пока эту инновацию не освоят, начинают жаловаться, что противник воюет не по правилам. Война — это деятельность, ориентированная на результат, а не на процесс. Если игрок может добиться результата максимально быстро и эффективно — он добивается. Если нет — пишет письма в ООН или апеллирует к «несправедливости».

— Военная этика сегодня — это офицеры по collateral damage, таблицы допустимых потерь и прочие процедуры. Вы называете это бухгалтерией. Но, может быть, война всегда была бухгалтерией — и мы просто наконец перестали делать вид, что это не так?

— Именно так. Об экономике войны, или, если угодно, об экосистемах противостояния, мало кто думает вслух. Героизм, самопожертвование, этика, честь — это нарратив для внутреннего потребления: для рекрутирования, для мобилизации, для учебников истории. Школьный курс истории как раз про это. В итоге люди становятся взрослыми, но не понимают, что такое на самом деле война. За всю историю человечества для простых людей не было ничего хуже войны. Раньше войну считали красивым и героическим делом считаные проценты населения.

— И все же: для того чтобы человечество прочертило для себя новые стоп-линии, необходима достаточно большая катастрофа — как Тридцатилетняя война создала Вестфаль? Или возможен другой механизм переоценки, не требующий такой цены?

— Переоценка в любом случае произойдет — вопрос лишь в том, чего она потребует. Тридцатилетняя война стала триггером не потому, что люди стали добрее или умнее, а потому, что цена упражнений элит оказалась неприемлемой в том числе и для элит. Вестфальский мир — это не урок этики, а оплата счета за расточительность. Сейчас мы наблюдаем накопление прецедентов без подведения итогов. Переоценка произойдет, и норма станет другой. Какой — пока непонятно, равно как непонятно то, какие выводы человечество сделает из происходящего прямо сейчас. Надеюсь, все обойдется без масштабной катастрофы.