Развилки школьного образования

Параллельно с реформами продолжаются дискуссии о бюрократизации педагогического процесса, чрезмерных школьных нагрузках, сложности ЕГЭ и непрозрачности предметных олимпиад. Как в процессе отладки многочисленных механизмов школьной системы не потерять из виду главные цели образования — в интервью с советником президента РФ, председателем Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека (СПЧ) Валерием Фадеевым.

— Валерий Александрович, давайте начнем с оценок за поведение, возвращение которых инициировал СПЧ. В прошлом учебном году в эксперименте с этими оценками участвовали 89 школ в семи регионах РФ. Каковы результаты эксперимента?

— Действительно мы выступили инициаторами такого решения. В прошлом году мы докладывали президенту о хулиганах-подростках, которые срывают уроки, оскорбляют, бьют учителей, и предлагали сделать оценку за поведение инструментом влияния на таких школьников — вплоть до отчисления их из школы. Конечно, не имелось в виду, что всех дурных подростков нужно из школы выгонять. Нарушения могут быть разные — и сквернословие, и курение, и многие другие. Мы говорили об экстремальных ситуациях — когда в отношении учителей ученики демонстрируют вопиющее неуважение и агрессию. Ведь дошло до того, что в интернете стали выкладывать видеозаписи, как матерят, унижают и бьют учителей. Именно об этом мы и говорили. И вскоре появилось поручение президента о том, что необходимо разработать систему оценок за поведение. Сегодня эта система тестируется. Но разработанная Министерством просвещения схема, на наш взгляд, не решает поставленную задачу: отчислить хулигана из школы по-прежнему невозможно. И вопрос, что делать с теми балбесами, которые никак не реагируют на воспитательный процесс, остается без ответа.

Меня часто спрашивают: а как же быть, если ребенка выгонят из школы, куда его девать потом? Но по нашим законам, по Семейному кодексу и по Конституции РФ, за получение среднего образования детьми отвечают родители. Вот пусть родители и подумают о воспитании своего ребенка. Мы посещали несколько школ, где проводился этот эксперимент, и пришли к выводу, что таких совсем неуправляемых подростков единицы. И не в каждой школе они есть. А сама угроза отчисления будет влиять на таких подростков и на их родителей.

— Кажется, что само по себе исследование с введением оценки за поведение могло бы дать много полезной информации. Что мы получили в результате? Какие подростки чаще всего нарушают дисциплину и связано ли это, например, с их возрастом, успеваемостью, с их отношениями в школе или в семье?

— Если бы кто-нибудь провел такое исследование, я бы с удовольствием с ним ознакомился. Однако, как я вижу из средств массовой информации, большинство хулиганствующих подростков из семей небедных. Родители у них, как правило, не маргинальные элементы, а иногда они даже работают в правоохранительных органах. Это вполне себе состоявшиеся люди, которые считают, что их чадо имеет право оскорблять учителя. А проистекает это из следующего фундаментального обстоятельства. В свое время было принято решение, что образование принадлежит сфере услуг. А раз это услуга, то некоторые родители, полагают, что учитель и школа должны их обслуживать, в том числе и в части воспитания их чада. В последнее время это обстоятельство было изменено, в законе уже не написано, что образование — это сфера услуг. Но у многих родителей осталось такое отношение к школе. И выкорчевывание такого отношения займет многие годы.

— Когда обсуждение этой инициативы только начиналось, было ощущение, что речь шла о предотвращении нападений на учителей и вообще об искоренении агрессии в школе. Но на практике все трансформировалось в нечто другое. Критерии оценок за поведение, которые были представлены недавно, опираются в том числе на очень личностные характеристики: например, предлагается учитывать активность на уроках, умение работать в коллективе, разрешать конфликты и даже эмпатию. На мой взгляд. это не очень здоровая ситуация, когда оценке подвергается каждый шаг ребенка и регламенты буквально лезут в душу. Насколько вы удовлетворены разработанными критериями?

— Здесь я не хочу судить, потому что я не специалист в области воспитания. Если педагогическое сообщество считает, что такая оценка поможет в воспитании детей, пусть они попробуют это сделать. Но все, что я могу сказать еще раз: эти нововведения не решают ту задачу, о которой мы докладывали президенту.

Три кита познания

— С этого года появилось несколько новых предметов, по которым будет аттестация, — это «духовно-нравственная культура России», «Россия — мои горизонты», «Безопасность жизнедеятельности» и «начальная военная подготовка». Я ни в коем случае не оспариваю их нужность и полезность, но хочется вспомнить реформы двадцатых годов прошлого века, когда в школьное образование тоже вводились актуальные, практикоориентированные предметы. Они не были связаны с классическими науками, а, скорее, представляли собой большие комплексные темы для воспитания «правильного советского человека». И это породило, как ни странно, много проблем, потому что учебники по этим новым предметам писались в спешке, в их основе не было фундаментальной теории. Учителя не владели методиками преподавания этих предметов, а в глубинке вообще не понимали, как их вести, что рассказывать детям, часто заменяли их другими, привычными курсами, а для надзорных органов вели формальную отчетность. Потом еще выяснилось, и это признали официально, что введение этих новых предметов привело к снижению качества образования школьников — по письму, по чтению и по математике. Родители были очень недовольны. И сегодня мы как будто снова встаем на тот же экстенсивный путь. Не видите ли вы опасности в том, что к новым дисциплинам в школе будут относиться как к дополнительной нагрузке и формальности?

— То, что мы сегодня видим в части введения новых предметов, — это сиюминутный отклик на общественные и политические потребности. И в этом нет ничего дурного. Но это не концептуально. Проблема состоит в том, что сегодня в России отсутствует концепция среднего образования. Вот вы вспомнили двадцатые годы, там было много модных нововведений. В тридцатых годах от всего этого отказались. Вышло постановление ЦК партии о педологических перегибах в системе Наркомпроса (была в то время такая наука — педология). А потом вернулись к классическому образованию, что очевидно дало мощный, позитивный результат.

Но давайте все же посмотрим на истоки сегодняшней проблемы. Школьники-выпускники сдают три вступительных экзамена в вуз. ЕГЭ — это же не выпускные экзамены, а фактически вступительные в вуз, потому что по тем баллам, которые набрал выпускник на ЕГЭ, он поступает в то или иное учебное заведение. А для многих школьников и их родителей поступление в вуз в пределе является целью. Но если так, тогда надо класса с пятого или шестого по этим трем предметам и готовиться. Остальное лишнее?!

Отсюда возникает вопрос: а что, собственно, должны знать молодые люди? Почему только три экзамена будто бы выпускных/вступительных они сдают? Например, географию они должны знать или нет? Географию сдают всего четыре процента выпускников. А ведь мы живем в огромной стране, а не в маленьком княжестве Монако. География нашей страны очень важна для нас всех. Она, так же как литература и история, относится к нашему культурному коду.

Сегодня сдает историю примерно 14 процентов выпускников, литературу — шесть процентов, а географию, как я уже сказал, всего четыре процента. И возникает вопрос: а, собственно, что должно быть ядром образования? Потому что образование вкупе с воспитанием должно создавать у молодого человека это самое мировоззренческое ядро — и гуманитарное, и естественно-научное.

Астрономию надо изучать или нет? Ее то включают в программу, то снова выключают. А астрономия — это первая точная наука. И если мы примем решение астрономию не изучать, то, в сущности, это позор, признак деградации. Элементарную физику, конечно, должны знать все, биологию, а также гуманитарные дисциплины. Но кто это определяет? Кто сегодня обсуждает содержание мировоззрения, а также то, что должно быть написано в школьных учебниках?

— И все-таки, как переориентировать школьников и их родителей с образования для успешной сдачи ЕГЭ на такую романтическую цель, как образование для формирования мировоззрения?

— Знание школьниками мировоззренческого ядра по предметам этого ядра должно оцениваться. Ну, например, экзаменами, которые должны быть скорее устного характера, чтобы понять, в чем действительно разбирается ученик. И эти оценки должны быть каким-то образом учтены при поступлении абитуриента в вуз. В советское время это был аттестат зрелости, средняя оценка которого учитывалась, помимо экзаменов, при поступлении в вуз. И сейчас надо сделать так же. Тогда появится прагматичная необходимость изучать и другие предметы, так как от них будет зависеть поступление в университет.

— Вы представляете, как вырастет нагрузка, если одиннадцатикласснику придется готовиться не к трем-четырем ЕГЭ, а в равной степени ко всем предметам, которые он проходил в школе?

— Надо провести ревизию программ по всем предметам. Все, абсолютно все, начиная с руководителя Рособрнадзора, говорят, что многие школьные курсы пересыщены информацией. И их можно сократить на 20‒30 процентов. Вот вам резерв для того, чтобы школьники стали посвободнее, чтобы можно было и вводить новые предметы, и сдавать экзамены.

— Какие предметы должны быть подвергнуты ревизии?

— Например, русский язык. Если вы посмотрите сегодняшние курсы по русскому языку — то это фактически лингвистика. Эти курсы становятся все сложнее, но дети от этого не становятся грамотнее, как мы видим по социальным сетям и даже по средствам массовой информации. Оборот «несмотря на» уже все пишут с раздельной «не». — и это катастрофа, несмотря на очень глубокое изучение языка в школе. Сегодняшняя математика тоже представляет собой большую драму. Многие дети не осваивают даже базовый уровень пятого-шестого класса — так и не доходят до решения текстовых задач. Ну помните же: из одной трубы выливается, в другую вливается. А это очень важная история — умение составить модель, превратить текст в уравнение, в формулу.

Мне рассказывал один мой товарищ из Тверской области, что к нему пришли на стажировку ребята из техникума. Он их поставил красить забор, а они это делали очень лениво. Тогда он сам стал красить забор, отмечая на секундомере, сколько времени занимает покраска одной доски, и попытался объяснить им простые расчеты: сколько досок они смогут покрасить за час, за шесть часов… Оказалось, что учащиеся техникума сами не могут это сделать. Это все очень далеко зашло. А с другой стороны, пытаются в продвинутом курсе обучать детей дифференциальному исчислению. Директора выдающихся школ, с которыми я общаюсь, считают, что дифференциальное исчисление могут освоить процентов десять молодых людей. Вот и надо оставить эту тему для десяти процентов. А остальных нужно научить хотя бы решать задачу «из одной трубы вытекает, а в другую втекает».

В Южной Корее дети учатся как заведенные, чтобы получить хорошие оценки, все детство у них уходит на подготовку к поступлению в университет, чтобы потом работать в каком-ни будь «Самсунге» с утра до ночи. И такой подход к образованию привел эту страну к социальной катастрофе

Сейчас многие говорят, что лучший курс школьной алгебры и геометрии — это курс Киселева. Андрей Петрович Киселев — был такой знаменитый педагог, и он составил свои курсы до революции 1917 года. Большевики перевели аршины в метры, пуды — в килограммы, и школьники прекрасно учились по этим учебникам. Сегодня учебников очень много, но ничего лучше до сих пор не создали. Так же и с учебником общей физики Сивухина 1975 года, по которому я когда-то учился на Физтехе, а теперь по нему же учатся современные студенты. Но это не потому, что на Физтехе не могут написать учебники физики, там прекрасные специалисты, а потому, что Сивухин создал учебник, который методически нельзя превзойти.

Вообще, нужно провести ревизию программ по всем предметам для того, чтобы скорректировать эти программы. Это та среднесрочная работа, которая, на мой взгляд, очевидно нужна.

— В таком случае сколько еще предметов может вместить школьная программа?

— Это вопрос перспективной долгосрочной работы. Это то, о чем я говорю уже несколько лет. Есть три института познания: наука, искусство и религия. Дополнительные предметы внедрять надо там, где сейчас есть пробелы, прежде всего это предметы, связанные с религией и искусством. Когда я говорю о религии, я не имею в виду Закон Божий — его внедрение, скорее, будет отталкивать молодежь. Мы изучаем этот вопрос сейчас с коллегами — как религия присутствует в учебных курсах.

В курсе истории сейчас появились хорошо написанные главы о Крещении Руси в 988 году, о князе Владимире, при котором Русь приняла христианство, о роли Ивана Третьего в том, что русское государство в Европе стало восприниматься наследником Византии, оплотом православия.

Но и почти вся русская литература насквозь религиозна. Даже Лев Толстой, у которого были дурные отношения с православной церковью, писал глубоко религиозные тексты. И конечно, Пушкин — поэт православного народа, как его называл литературовед Валентин Непомнящий. И Гоголь, и Достоевский… А если говорить о взлете атеизма и прогрессизма в девятнадцатом веке в России, когда появились тексты антирелигиозные, то они все равно так или иначе связаны с религией. Однако на уроках литературы об этом сегодня не рассказывается почти ничего.

Еще раз: я не призываю вводить религию как отдельный предмет в школьную программу, я призываю лишь рационально, разумно рассказывать детям о российской и мировой истории, о русской литературе и так далее.

Если взглянуть еще шире, я привожу такой пример. Почему дети в школе изучают Декларацию прав человека и гражданина Великой Французской революции — один из важнейших документов Нового времени, но не изучают Нагорную проповедь — учение Христа, создавшее новую цивилизацию, которой уже две тысячи лет? Кто-то скажет, что мы живем в секулярном мире, который отказался от религии. Но все равно так или иначе мы вращаемся вокруг религии, вокруг ключевых религиозных понятий и почему-то боимся об этом поговорить со школьниками.

Религией пронизано все изобразительное искусство и архитектура Европы. Только в семнадцатом веке начинается уход от религиозной темы — она вытесняется пейзажем, портретом и так далее. А как школьник все это может понять, не зная истоков? Самая большая картина, которая висит в Третьяковской галерее, — «Явление Христа народу» Иванова. А что там изображено? Что это за люди? Кто там стоит вдалеке? Школьник же ничего этого не может понять. Если говорить о величайших произведениях эпохи Возрождения, Предвозрождения — они все религиозны. Русское искусство девятнадцатого века тоже в значительной степени религиозное.

Один из величайших мастеров нашей живописи Петров-Водкин говорил, что если художник не знает русской иконописи, то он не русский и не художник. А почему же мы все это выбрасываем за ненадобностью, полагая, что теорема Пифагора важна, а вот то, о чем мы сейчас с вами говорим, — не важно?

— Как все это интегрировать в школьную программу в нынешних условиях?

— Это работа на много лет вперед. Вначале мы должны ответить на вопрос: а кто будет интегрировать? И даже на еще более первичный вопрос: а кто захочет этим заниматься? Вот в чем дело. Это проблема отношения к образованию общества и элиты, потому что там принимаются решения. Пока у нас доминирует прямо противоположная тенденция. У нас кто считается образцом? Вот есть рейтинг PISA — международное сравнительное исследование качества образования, где по опросам школьников оцениваются их математическая грамотность, читательская грамотность и естественно-научная грамотность. Первые места в этом рейтинге уже давно занимают страны Юго-Восточной Азии — Сингапур, Тайвань, Гонконг, Южная Корея, Япония, — а мы где-то посередине. И многие говорят: вот надо сделать как у них. Я не поленился и посмотрел рождаемость в этих странах. Во всех этих странах чрезвычайно низкая рождаемость. В Сингапуре — 0,97, в Южной Корее — 0,75, а в Сеуле — 0,58. Это значит, что почти на четырех взрослых людей в Сеуле приходится один ребенок. Это называется социальная катастрофа — без революций и без взятия условного Зимнего дворца. В Южной Корее дети учатся как заведенные, чтобы получить хорошие оценки, там тоже есть аналог ЕГЭ, плюс еще экзамены при поступлении в вуз. Все детство у них уходит на то, чтобы поступить в хороший университет, чтобы потом, окончив его, найти хорошее место в каком-нибудь «Самсунге» — и там работать с утра до ночи. А главное развлечение южнокорейских граждан — по выходным болтаться по торговым центрам с колясочками, в которых они возят не детей, а собачек. Надо просто осознать, что это и есть социальная катастрофа. Это сбывшаяся страшная антиутопия.

— Взаимозависимость уровней образования и рождаемости давно подмечена социологами: чем выше один уровень, тем ниже другой, и наоборот. Или вы считаете, что между этими показателями может быть нелинейная связь?

— Понимаете, если образование и воспитание ведут к социальной катастрофе, как в Корее и в Сингапуре, наверное, надо об этом задуматься. Похоже, это какое-то не то образование. Сегодняшний подход к образованию и воспитанию в странах Юго-Восточной Азии, несомненно, вносит вклад в ту социальную катастрофу, в которую вошли эти страны. Надо ли нам это? Еще раз говорю: опираясь только на теорему Пифагора, трудно воспитывать подростка. Образование должно базироваться не только на науках, но и на искусстве и на религии. Это тоже способы познания мира, только другие.

— Появился еще искусственный интеллект. И вот его как раз планируют внедрять в школьные программы как отдельный предмет для изучения.

— И чему будут учить детей на этом уроке — промпты писать? Мы с коллегами составили табличку: сколько надо времени, чтобы освоить ту или иную профессию, то или иное ремесло. Есть классическая цифра для таких замеров — десять тысяч часов. Чтобы научиться хорошо играть на фортепиано, надо тренироваться десять тысяч часов. Чтобы стать доктором, надо учиться шесть лет в университете и потом два года в ординатуре. Чтобы стать токарем, надо учиться три года. Чтобы научиться писать промпты нужно не более месяца, а если ученик не очень толковый, то три месяца, но не больше, так как это очень простое ремесло — примерно как научиться пользоваться мультиваркой. Означает ли это, что надо отвергать искусственный интеллект? Нет, есть направления, которые нужно вводить в университетах: это архитектор систем искусственного интеллекта, специалист по машинному обучению, специалист по интеграции искусственного интеллекта в сложные программно-аппаратные комплексы и так далее. Это все сложная работа, и для того, чтобы ее освоить, надо получать высшее образование, изучать математику, много других предметов. А вот просто вставлять ИИ в школу в качестве абсолютно прикладной вещи не имеет смысла. Это не наука и не познание.

— В этом году результат ЕГЭ по стране значительно лучше, чем в прошлом: практически по всем предметам выросли средние баллы. Но это стало и большой проблемой, так как усилилась конкуренция за бюджетные места в топовые вузы. Снова звучат призывы усложнить ЕГЭ, сделать так, чтобы он выходил за рамки школьной программы, чтобы максимальный балл набирали пять-десять человек по стране. Но в то же время это создает некую напряженность, потому что ЕГЭ задумывался как социальный лифт, как инструмент, который обеспечит условное равенство для всех выпускников. Как вы считаете, нужно или не нужно делать его барьером, непреодолимым простому школьнику без репетитора?

— Здесь есть два аспекта. Во-первых, этот резкий рост обусловлен повышением баллов по математике. Я ничего не могу по этому поводу сказать. Я пытался организовать проведение анализа сложности заданий по отдельным дисциплинам — но не смог получить задания за несколько последних лет ни по математике, ни по другим предметам. Даже мне их не дали — наверное, потому, чтобы никто не смог провести анализ их сложности. Конечно, можно порадоваться росту баллов и сказать, что именно в этом году школьники стали заметно подготовленнее. Но можно и предположить, что задания в этом году стали проще. Без серьезного анализа ответить на этот вопрос мы не можем. В целом я поддерживаю помощника президента РФ Андрея Александровича Фурсенко, который выступает за усложнение ЕГЭ. Это не приведет, как некоторые боятся, к снижению равенства, наоборот, это будет способствовать более справедливому распределению оценок. Потому что можно сделать и такие задания, что половина выпускников получит сто баллов, но на этом стобалльном уровне будут разные дети — и просто способные, и талантливые, и очень талантливые. А если задания сделать такими, что на самом верху по сто баллов будут получать только самые талантливые, это сделает экзамен более справедливым.

— Нынешняя приемная кампания в вузы в очередной раз обнажила вопросы с категорией БВИ (без вступительных испытаний). Насколько это серьезная проблема и есть ли перспективы для того, чтобы в этой сфере наметилась стабильная и понятная обществу траектория?

— Если вы про олимпиады, то это вопрос технический. То, что описывают в средствах массовой информации, что победители и призеры олимпиад толкают плечами друг друга и стобалльников по ЕГЭ в самых лучших российских университетах, — правда. Олимпиадное движение превратилось в бизнес. Олимпиада — один из способов попасть в хороший вуз, и родители старшеклассников за это платят. Олимпиад в России много — более шестисот. Есть специальные репетиторы, которые готовят детей к олимпиадам, да и бюрократия еще такой флаг вывесила: все должны участвовать в олимпиадном движении. По итогам прошедшего учебного года, по данным Министерства просвещения, 65 процентов школьников участвовали в олимпиадах. Получается, по их данным, у нас 15 процентов школьников — не вполне успевающие ученики, еще 20 процентов — ни туда ни сюда и 65 процентов — олимпиадники. Это очень много. Олимпиадное движение было задумано как специальный институт для помощи самым способным детям по разным предметам. В этом был замысел еще Советского Союза. А когда 65 процентов школьников в этом участвуют, кажется, за этим уже какой-то другой замысел стоит.

— Нужно ли проводить ревизию всех льгот, включая олимпиадные, которые дают право поступать в обход общего конкурса?

— Во-первых, по льготникам есть квоты. И не может быть такого, чтобы льготники набежали в какой-то университет и заполнили все места. А во-вторых, есть льготники безусловные, которых нельзя даже обсуждать. Это связано с войной. Это дети участников СВО. И тут не надо ничего менять. Надо брать их бесплатно, надо давать возможность учиться этим детям, оказавшимся в такой непростой, а иногда и трагической ситуации. Говорят: некоторые не смогут учиться. Ну не смогут — значит, не смогут. Значит, уйдут в другой вуз или работать пойдут. Но говорить: ах, вот сколько их тут набежало, — безнравственно.

А вот количество олимпиад надо сокращать, и ректоры вузов сами могут это делать. С олимпиадами, кстати, связан еще один аспект, о котором никто не задумывается. Когда абитуриент-олимпиадник поступает в вуз, даже если у него оценка по ЕГЭ 75 или 80 баллов, ему все равно записывают 100 баллов. Поэтому, чем больше олимпиадников поступает на первый курс, тем выше средний балл абитуриента в вузе, который университет показывает публике, тем выше конкурентоспособность университета и тем лучше его оценивает министерство.

— Мы живем в непростое время: реформы в системе школьного образования идут или как минимум обсуждаются на всех фронтах. Но тревог за эту сферу меньше не становится. Скорее наоборот. Более того, как только мы переходим от слов к делу, получается, что все благородные идеи очень сложно реализовать на практике. Вплоть до того, как бы хуже не вышло.

— СПЧ — консультативный орган, а реформами занимается министерство. Но я бы сказал, что не надо винить чиновников и ожидать, что они все сделают за нас. Если вопросы образования и воспитания не обсуждаются в профессиональной среде, причем не только педагогов, но и социологов, вообще в среде интеллектуальной элиты, то мы не получим результата. Нельзя ожидать от чиновников, что они ответят на фундаментальные вопросы развития страны и жизни. Это вопросы не министерства, это вопросы общества. Те преобразования, которые проводятся сейчас, — это во многом отклик на сиюминутные политические требования разных сил в стране. Тогда как нужна большая работа с перспективой на десятилетия вперед — по формированию ядра образования (нашего мировоззренческого ядра), основанием для которого будут три ключевых способа познания мира.