Когда сегодня спорят о нужности ЕГЭ, «профориентируют» детей после начальной школы или пытаются внедрить в обучение искусственный интеллект, надо понимать, что это лишь часть очень долгого поиска того образования, которое хотели бы видеть родители, которое может себе позволить государство и которое в целом нужно стране на нынешнем этапе исторического развития. При этом есть стойкое ощущение, что, если бы саму образовательную систему все эти десятилетия не трогали, не реформировали, если бы учителям и директорам доверяли, а общество оказывало школе должное уважение, естественная саморегуляция принесла бы здравые образовательные плоды.

Публичная дискуссия о состоянии российского образования осложнена тем, что учителя, тем более директора школ, боятся давать интервью, рискуя потерять работу. Внутренние обсуждения если и происходят, то в конечном счете утопают в бесконечных регламентах и формализме. Заблокирован даже общественный доступ к результатам ОГЭ и ЕГЭ, которые преподносились в качестве ключевого шага к прозрачности системы.

Наш гость — Алексей Савватеев, доктор физико-математических наук, член-корреспондент Российской академии наук по секции «Экономика». Многие могут его знать по многочисленным видео в интернете как популяризатора науки, а другие — и их, может быть, даже больше — по жесткой критике современной российской системы образования.

— Вы считаете, что нынешние проблемы системы образования начались давно.

— Мы сталкиваемся с системой, которая разрушалась семьдесят лет подряд, начиная со смерти вождя народов. Хотя все считают, что лишь тридцать пять лет, с момента развала СССР. Это было связано с четырьмя или даже с пятью решениями. Какое из решений повлияло больше — непонятно: если в один и тот же момент из нескольких стволов расстрелять человека, то не сразу ясно, какая из пуль его убила.

Первое: после смерти Сталина набор в старшие классы стал бесплатным. До этого он был платным. Пять, по-моему, рублей в месяц, это около 15 тысяч сейчас. Если у вас трое детей, это уже большие деньги. Столько сейчас стоят какие-то неплохие полугосударственные лицеи. Кто-то по этому поводу ропщет, кто-то нет. Я не хочу вступать в вечный холивар о том, должно ли образование быть сейчас полностью бесплатным. Я стою на позиции, что оно должно быть качественным. Это самое главное.

— Платный прием в старшие классы — почему это важно?

— Что называется, отец даст такого ремня, если ты не учишься, когда он вот такие деньги платит, да?

Второе — процентомания всяких показателей. При Хрущеве она началась, а при Брежневе уже расцвела пышным цветом. «У вас сколько второгодников? Много? Значит, вы не умеете учить детей».

А как на это реагирует система? Она переводит в следующий класс тех, кто того не достоин. После этого и сами дети перестают добросовестно учиться, «раз меня все равно переведут».

При Сталине этого не было. В сороковые-пятидесятые годы учитель ставил двойку, не опасаясь, что его у директора пропесочат. Не песочили. Он ставил двойку, потому что двойку заработал ученик. А мы доверяем учителю и выставленной им оценке, раз мы ему выдали указку в руки. И вот с этого момента стала размываться сама идея, что для выхода в люди нужно хорошо учиться — нет, не нужно, потому что можно получить оценки «на халяву».

— Учитель таким образом защищал и свою квалификацию.

— В целом — да. Предвзятые педагоги все равно, конечно, были, но это не являлось проблемой номер один. Очевидно, что в любой живой системе образования будут предвзятые педагоги. Если вы предвзятость уберете, вы вообще уберете доверие учителю. Это то, что делают сейчас. И мы уже видим, что это выливается в полную катастрофу. Доверие к учителю снизилось, вообще доверие к системе снизилось, его заменили на показатели. Это не сейчас, не при Путине началось.

Третье. В городах было раздельное обучение мальчиков и девочек. Пусть в меня кидают камни, но я скажу аккуратно: есть сигналы, что параллельно-раздельное обучение эффективнее, чем смешанное. Я не настаиваю — пускай психологи выскажут свою точку зрения. Нужны исследования. Так вот, раздельное обучение было при Сталине. А почти сразу после его смерти — упразднено.

— Четвертая «пуля»?

— Реформа ВТУ, «высокого теоретического уровня учителя». Эта язва впервые поразила систему образования еще до революции, в 1909 году. Уже тогда шло разделение на укорененных в школе, настоящих педагогов, с одной стороны, и кабинетных деятелей, которые потом превратились в педологов, — с другой. Последние сидели и писали о «тенденциях в образовании»: «Посмотрите, а в Америке вот такая тенденция, а вот Джон Дюи говорит то-то. Это прогрессисты, а нам же нужен прогресс». Это началось аж сто — сто двадцать пять лет назад! Почитайте монографию Игоря Петровича Костенко.

Понятно, почему это происходило в США: в силу жуткой авторитарности их школ того времени (вспомните «Тома Сойера» и так далее). Тогда знания просто надиктовывали и спрашивали, что ребенок зазубрил. Причина появления вот этих прогрессивных идей о гуманном, осознанном образовании в США коренилась в том, что им нужно было исправлять свою не очень эффективную, палочную систему.

У нас же уже в начале века были поползновения затащить в школу математический анализ и высшую алгебру просто для того, чтобы «успеть за математикой». Этот лейтмотив «успевания», что нужно зачем-то куда-то успеть и поэтому школе надо перестроиться, будет звучать на протяжении последующих ста двадцати пяти лет в нашей стране. Если эту идеологию не изжить, то ничего хорошего школу не ждет. На уроке можно «скормить» не то, что сможет выдать учитель, а то, что сможет «съесть» ученик!

— Я правильно понимаю, что на Западе сейчас другая крайность — торможение учебного процесса? Попытка максимально растянуть процесс обучения и уменьшить объем знаний.

— Я бы сказал, что западная система дала нам отвратительный пример в другом — в безусловном праве ребенка на любое поведение. Возможно, в Финляндии очень неплохо устроено образование в смысле передачи знаний. Но если ребенок вскочил и начинает куролесить и кривляться, с ним так же нет там никакого сладу, как и у нас. Да и, возможно, еще хуже.

— Принцип «образование как услуга» пришел же к нам с Запада.

— Да, это та самая отравленная пилюля, которую нам скормили в девяностых! Фактическим «лекарем», скормившим России эту пилюлю, выступил Александр Асмолов со своей «Исповедью духовного террориста» в журнале «Огонек» за 2000 год. Всем советую изучить вдоль и поперек, чтобы понимать, откуда растут ноги у сегодняшних проблем школы!

— Как отразилась реформа ВТУ на советском образовании?

— Она подкосила добротных учителей, назубок знавших свой предмет. И точно знающих, сколько уроков надо на раскрытие скобок, сколько уроков надо на степени, сколько надо на то, чтобы понял предмет если не каждый ученик в классе, то 70‒80 процентов класса. Теперь с них стали требовать, чтобы они учили вузовскую математику, а если нет — «уступите место другим». Кому? Тем, кто знает интегралы, но детям объяснить ничего не может? Кому это понадобилось делать?

— Есть и пятая «пуля»?

— Есть мнение, что ею стала отмена отдельного школьного предмета «Логика». Но это очень сложный вопрос, и я не готов в данный момент к дискуссии по этому поводу.

Манипуляция с экзаменами

— По каким критериям мы сегодня можем понять, что с образованием беда?

— Если вы работодатель, то поймете это быстро. Потому что люди, которые к вам приходят, не способны выполнять работу, которую еще десять лет назад выполнял каждый второй. Вам это скажут и профессора вузов.

— Когда я учился, профессора вузов столько же негативных слов говорили об абитуриентах.

— А вы спросите их же сейчас. Вот возьмите любого профессора вуза и спросите, как меняется ситуация последние двадцать пять лет. У вас будет один ответ (если вы не на Физтехе спросите): «Резко в худшую сторону, хотя, разумеется, мы не были довольны уровнем студентов и двадцать пять лет назад».

— Давайте поговорим о ВПР и ОГЭ.

— Всероссийская проверочная работа, ВПР, — это сверху спущенная мера контроля качества школьного образования. К ней всегда привязаны плюшки. Всегда. Как бы ни клялся Рособрнадзор в том, что это «только наш срез для нашего понимания», не верьте: все равно школы ориентируются на хороший результат ВПР.

Из этого следует, что тесты списываются, к сожалению, и иногда даже с участием учителей. То есть учителя, которым не доверяет система, начинают и вести себя недобросовестно.

Это система с положительной обратной связью! Если ты ребенку не доверяешь, он тебе врет. Если ты говоришь, что у нас дома отношения доверительные, мол, дай, пожалуйста, фантики из своего рюкзака и я подсчитаю, сколько конфет ты съел, — то он честно достанет все фантики.

Поэтому здесь мы фиксируем стратегическую ошибку всей системы образования и Рособрнадзора в частности — недоверие учителю как принцип. То есть мы даем ВПР, потому что не доверяем качеству работы учителя. И учителя нам отвечают взаимностью.

— Итак, ВПР сегодня не является показателем качества образования.

— Да, точка. Закрыли вопрос. Основной государственный экзамен, ОГЭ, в базовой части (а теперь и во второй части, если речь идет о математике) доступен по всем предметам поголовно утром в день проведения экзамена в интернете. Все, и про ОГЭ больше говорить нечего. Эта ситуация, между прочим, год от года повторяется. И никого, к сожалению, во власти она не интересует.

— Иногда вбрасывают фальшивые огэшки.

— Это, скорее, егэшки. ОГЭ сбрасывают те, которые на экзамене, и те, кто ими пользуется, подтверждают, что это ровно те ответы, которые нужны. Конечно, часть детей пишет экзамен честно. Но вы представляете, как им обидно? Они написали на четыре честно, а рядом одноклассники на пять, потому что все списали.

И это превращается в правила игры. Очень обидные и несправедливые. Что мы таким образом пытаемся передать детям? Какой сигнал? О каком воспитании может идти речь в этих условиях (а сейчас о воспитании трубят на каждом углу)? Система управления образованием прогнила вся насквозь, она пахнет враньем. И это надо исправлять!

— А ЕГЭ?

— С ЕГЭ лучше, потому что он тотально не списывается. (Хотя в этом году есть и здесь тревожные сигналы.) Но ЕГЭ существует только по тем предметам, по которым школьник заинтересован дальше работать и учиться. При этом он идет в вуз (и потом в мир), где ему нужно уметь свои мысли выражать, писать тексты, объяснять что-то. А он пропустил все уроки литературы, потому что «не сдавал по нему ЕГЭ».

Что такое культурный код? Литература, история. Говорят, по истории будет обязательный ЕГЭ. Это хорошо, хотя сама идея ЕГЭ по истории — оксюморон в большой степени. В отличие от математики.

Соответственно, у нас вообще нет аттестата как такового. И опять никого во власти это не волнует!

— Как «увидеть» проблемы ЕГЭ?

— Существующая система сделала все, чтобы увидеть это было невозможно. Более того, данные о том, как сдается единственный честный экзамен в стране, навсегда засекречены под грифом «гостайна».

— Мы попытались сделать об этом материал, но были шокированы уровнем ограничений в этом публичном, по сути, вопросе.

— Тенденции на самом деле ужасные даже с тем ЕГЭ, который есть. Хотя все-все продумано, чтобы было как можно проще его сдать, по крайней мере на небольшой балл. А дальше дело в шляпе: просто меняешь шкалу, так что 10 первичных баллов из 32 означает 70 баллов ЕГЭ из 100. И уже поверхностный взгляд не фиксирует катастрофы, что у нас две трети выпускников были бы при Сталине двоечниками! (см. график 2).

Профессионалы все понимают, что такое 70 из 100. Остальные говорят: «Ну вот смотри, они на две трети сдали. Почему ты говоришь, что они ничего не знают»?

И вот вчерашний школьник приходит в вуз, вообще в хлам не зная программы с девятого по одиннадцатый класс. И давай пытаться там решать дифференциальные уравнения!

— То есть система снижает сложность экзамена, чтобы сдавать его было проще. Однако каждый год все равно жалуются, что сдавать тяжело. Можно сделать только один вывод: общий уровень знаний снижается из поколения в поколение.

— Высокобалльников ЕГЭ все меньше, а если их вдруг больше, то это значит только то, что в этом году очень сильно упростили вариант ЕГЭ. Путин приказал сделать много инженеров — раз! — скидывают уровень в 2024 году. А в 2025-м уровень ЕГЭ был высокий. Вы видели какие-нибудь заявления о том, как выросло количество многобалльников? Конечно нет, потому что оно сильно упало. В этом году наверняка будет проще и наверняка все будут опять трубить, как хорошо подросли показатели в 2026 году.

Ну это же манипуляция противная, испанский стыд просто. Всем же всё понятно, кто внутри системы. Зачем врать президенту? Происходит медленная деградация год от года. Давайте ее остановим. Это в наших силах.

Цифровая перегрузка

— У вас есть ответ, нужен ли в принципе ЕГЭ?

— ЕГЭ для поступления в вуз нужен, это понятно. А для выпуска из школы нужен выпускной экзамен.

— Тогда на детей опять ляжет большая нагрузка и все будут на нее жаловаться. Я прекрасно помню свой одиннадцатый класс, это огромный, нескончаемый экзаменационный путь.

— Конечно ляжет. Но если ты весь этот год учился, то почему ты должен его бояться? Если ты добросовестно подходил к делу? В принципе, на экзамене учитываются и твои предыдущие достижения. Учителя могут учесть, что, может быть, сегодня тебе плохо, но весь год ты хорошо учился и отвечал на уроках. Система выпускных экзаменов не такая уж и жестокая.

— Скажут «знаний стало больше», ребенку нужно больше усваивать.

— Неправда это. Программы базовой школы, наоборот, перегружены, вот это проблема.

— Вы считаете, что на самом деле ни дети, ни мир вокруг них не меняются. Но разве ребенок не поглощает сегодня больше информации благодаря интернету и гаджетам?

— Большая часть школьников потребляют в гаджетах абсолютно бессмысленный, бездушный контент. Поймайте сейчас на улице какого-нибудь двадцатилетнего парня и спросите, что происходит в Иране. Если вы не попадете на историка, я думаю, он спросит вас, где это — Иран. Что за страна такая?

— Еще в 1990‒2000-е мы сталкивались с ситуацией, когда многие ученики были умнее учителей по ряду предметов.

— Я дразнил своих учителей знанием неевклидовой геометрии в шестом классе. Всегда были такие школьники, это не проблема системы образования. Система образования должна быть настроена так, чтобы в массе своей подрастающее поколение получало твердые знания по основным наукам. И это не меняется ни с годами, ни со столетиями, начиная с «Великой дидактики» Коменского. Самый главный миф, разрушающий систему образования, — это миф о каком-то новом двадцать первом веке, в котором якобы все иначе. Этот миф дает индульгенцию учителям не учить, не проверять знаний, а стране — не выпускать грамотных людей в мир!

Я бы первым делом ужесточил цензуру на дискурс. Если кто-то начинает, например, утверждать, что в двадцать первом веке — «образование будущего» (когда все школьники якобы сами будут добывать знания, а эта «бессмысленная устаревшая система с учителями» работает только потому, что живы сами учителя), то я бы такого человека на месте Центра «Э» сразу признал экстремистом. К нему же приравнял бы и любого человека, который заявляет, что физику можно «скормить» за год или месяц.

— То есть средняя массовая школа должна давать такое образование, чтобы любой человек без высшего образования имел хороший кругозор и цельное представление о мире.

— Да, конечно. Без школьной базы человека везде заменит искусственный интеллект. Нам подают, что наоборот, надо в школе его скорее внедрять. Но добротное массовое образование требует как раз борьбы против наступающего на школу искусственного интеллекта.

Вообще, школа должна быть децифровизована. Я не говорю про бюрократические моменты типа цифровых дневников и журналов, хотя даже здесь есть возражения. Но у нас премьер-министр подписывает стратегию цифровой трансформации образования. Это что, если не диверсия? У чиновников показатели по ее внедрению. А музыку заказывают гиганты бизнеса.

— Вы имеете в виду те корпорации, которые внедряют цифру на подрядах?

— Да, конечно. Они подписывают соглашения с регионами о скорейшем внедрении цифровых помощников. Как это влияет на образовательный процесс? Да никак в лучшем случае. А в худшем — разрушает его. Потому что нормальному учителю это не нужно, это ему мешает.

Они говорят: «Учителей нормальных почти не осталось, а остальным мы поможем». Вы что, хотите помочь нерадивому учителю? Как-то спасти урок? Вы серьезно? Да его надо заменить на хорошего, и все. А что для этого надо делать? Правильно, платить. Не ему, а за эту конкурентную позицию.

Социальные институты не трансформируются с помощью цифры. Все, запрет. Двадцать первый век — век живого человека

И, кстати, ни в Англии, ни во Франции такой цифровизации не происходит. Может быть, эти страны хотят все-таки сохранить свое будущее?

— Но проблема в том, что никто уже не хочет работать учителем.

— Да, дефицит учителей у нас огромный. «Денег нет, Силуанов не дает». Это проблема высшего эшелона власти. Но, например, в Свердловской области за жилищно-коммунальные услуги деревенские учителя платят ноль рублей. Уже круто, да? То есть чиновники там думают в нужном направлении. Есть регионы, где проблемы пытаются решать на местном уровне.

И тут прибегает реформатор и заявляет: «Слушайте, а это вообще не нужно все делать. Девяносто процентов учителей увольняйте, одного ставьте, дайте ему зарплату в десять раз больше, чтобы он только был из тех наших, которые умеют физику за одну неделю объяснять». Эти продавцы чудес регулярно заходят к чиновникам с такими инициативами. Гнать их в шею, вот с чего надо начать.

Подавляющее большинство учителей у нас работает на полторы ставки и более. То есть они сильно перерабатывают и не могут работать добросовестно. Значит, либо они работают вполсилы, либо на износ, полностью оставляют семью, с утра до ночи впахивают. Они же не только ведут уроки, они еще к ним готовятся. К тому же проводят кучу разных бесполезных мероприятий, которые продиктованы очередными инициативами.

Мы все-таки принимаем постулат, что учитель должен работать на одну ставку… Ну хорошо, может, в дальнейшем, например, будет выяснено, что 24 часа в неделю — это нормально (1,25 от нынешней ставки). Если мы так считаем, то у нас в стране несколько сотен тысяч учителей не хватает. Понимаете, да? А Министерство просвещения считает, что дефицит всего четыре процента в среднем. Есть территории, на которых в радиусе ста километров нет ни одного учителя химии или физики. И делай, что хочешь.

— И что делать, кроме повышения финансирования?

— Приоритеты надо менять. У нас стареющие учителя под восемьдесят воспринимаются с сочувствием. Вот они даже в компьютер тыкать не умеют, не могут новые технологии применить. Но все держится на этих заслуженных учителях.

— В моем окружении на таких учителей идет охота. Как и на врачей старой закалки.

— У нас система образования сгнила, а общество — нет. И общество хочет хорошего образования, оно новые школы создает. Вырастают как грибы очень хорошие школьные проекты, в них расхватывают людей, которые знают предмет. И никто не смотрит на их цифровые навыки.

Вековой ориентир

— Модель, о которой мы говорили в начале, она скорее царская, да? То есть, несмотря на революцию, на серьезные общественные преобразования, она зарекомендовала себя и в Советском Союзе.

— Ровно по той причине, о которой я говорил: образование не меняется никак.

— Вы считаете, что эту систему можно сегодня брать за ориентир?

— Да, конечно. Перестаем вести разговоры о чудо-таблетках. Настраиваем учебный процесс в массовой школе. Прописываем, чего мы ждем от директоров. И никакого контроля. У меня есть очень хорошие новости: большинство директоров по России настоящие, но они просто связаны по рукам и ногам. Реформа директоров провалилась, о чем наши американские помощники особо сожалели на отдельных конференциях.

— А в чем была ее суть?

— Снести весь директорский корпус, который остался от СССР, назначить молодых эффективных менеджеров, которые будут строго следовать западным методичкам. Пролетело с треском, только в Москве удалось эту систему частично внедрить. Российские чиновники, слава богу, оказались слишком жадными, а эти все менеджеры требовали других денег, чем платят директорам в глубинке (50‒60 тысяч рублей в месяц). Понятно, что там остаются только настоящие фанаты своего дела.

— Какие они должны получить полномочия?

— Надо директору сказать наконец: «Ты свободен набирать учителей». Свободен учить в рамках школьной программы. Можете что-то добавить, что-то убрать по уровню ваших учеников. Но в целом вот количество часов и вот количество предметов. Идите и учите».

Еще встречаются нормальные, добротные учителя старой закалки, на которых можно опереться. Они знают, как вести урок, какие темы более сложные, какие менее. Четко проговорить, что на этих учителях держится будущее России, попросить их просто передать опыт молодым.

Опыт хороших школ есть. Например, опыт, как с бюрократией работать, подскажет Павел Анатольевич Шмаков из казанской школы «СОлНЦе». И если все директора будут так поступать, то мы забудем про понятие бюрократии. Опыт дисциплинарной власти, пожалуйста, школа номер 40 в Сатке разработала дисциплинарный кодекс. Пожалуйста, давайте его посоветуем другим школам.

На государственном уровне должны быть приняты решения, что мы прекращаем финансировать цифру и начинаем финансировать живого учителя. И закон о дисциплинарной власти учителя все-таки на уровне страны тоже надо принять.

Через пять лет вы не узнаете страну. Мы обгоним Китай, не говоря обо всем остальном мире. Но только надо оперативно все возвращать. Социальные институты не трансформируются с помощью цифры. Все, запрет. Двадцать первый век — век живого человека.