Почему конфликт России с Европой предопределен историей
Войны прошлого столетия остались в памяти такими гекатомбами, истерзанными судьбами, юдолью человеческой мерзости и бесчеловечной злобы, что сегодня, даже спустя 80 относительно мирных лет, конфронтация с Европой нам по-другому не представляется. Видится орда безумных европейцев, обуянных желанием не просто захватить наше жизненное пространство, но истребить население и физически прекратить существование России.
Через эту призму мы и пытаемся угадать образ возможной следующей большой войны. Но получается с трудом: Европа сегодня кажется ослабленной, заселенной людьми пришлыми и молодежью, не готовой к серьезным испытаниям. Политики демонстрируют глупую, беззубую политику, добиваясь благосклонности США, и проповедуют толерантность, граничащую с самоуничтожением. Такая Европа может манипулировать Украиной, разжигать конфликты на периферии, но, как кажется, просто не в состоянии всерьез угрожать России, ядерной державе.
Однако, возможно, тотальные войны прошлого века с массовыми армиями и армадой танков остались в прошлом. И дело не только в дронах, потенциал которых раскрывается лишь в уникальных обстоятельствах СВО на узком фронте. Новая технологическая эпоха диктует новые законы войны. А вот целеполагание наших европейских противников на протяжении истории остается неизменным. И современная Европа вполне наследует геополитические постулаты своих предков в отношении России. В конечном счете мы живем на одном континенте и делим одно «жизненное пространство» — многие из наших европейских оппонентов убеждены, что делим несправедливо.
Расширяя империю на Запад, Россия неизбежно вступала в конфликты с соседями и не раз становилась целью иностранной интервенции. Борьба за северные земли со Швецией и Финляндией, за южные — с Турцией, за современные Украину и Белоруссию — с Речью Посполитой, Пруссией, Польшей и Австро-Венгрией: все эти конфликты продолжались веками, регулярно искрила вся зона пограничья. Это всегда была борьба не только за выход к морю, контроль торговли или религиозное доминирование, но и за расширение жизненного пространства. Однако, как правило, занимаясь этим, державы исходили из общих геополитических соображений, а не испытывали социально-экономическую необходимость: дефицит ресурсов или избыток людей, которые толкали к колонизации новых пространств.
Ситуация изменилась с началом промышленной революции. С середины XVIII века население Европы, составлявшее 130 млн человек, за одно столетие удвоилось, а затем всего за полвека выросло еще в полтора раза (см. график 1). К Первой мировой войне в Старом Свете проживало 468 млн человек. России в некотором смысле повезло: западные европейские державы долгое время сбрасывали демографический балласт в колонии и в Новый Свет (в XIX веке три четверти европейских эмигрантов направлялись в США и в Южную Америку). Но уже в начале XX века это не спасало. Развитие медицины, урбанизация и модернизация производств на фоне беспрецедентного демографического роста привело к образованию проблемного социально-экономического навеса (безработица, конкуренция за рынки и ресурсы), который в итоге вылился в мясорубку Первой мировой: до 20 млн жертв, более 5% от довоенного населения Европы, 17% мужчин Австро-Венгрии, 15% — Германии, 10% — Франции.
Германия потеряла 2 млн солдат на поле боя, 6,5 млн человек на отторгнутых территориях и до 800 тыс. жителей, погибших от голода. Восстановить довоенное население (67,8 млн человек) Рейх смог только к 1938 году. При этом ключевой проблемой оставалась нехватка мужчин в репродуктивном возрасте, и ряд исследователей предрекали Германии демографическую стагнацию. То есть страна не испытывала перенаселенности и гражданам хватало пространства для жизни. Но именно в этих условиях рождается идея нового похода на восток — с целью колонизации.
Все дело в том, что Гитлер продолжал делать ставку на демографический взрыв и рассматривал его как ключевой ресурс для противостояния Соединенным Штатам: по его планам, в Рейхе должно было проживать 130 млн человек, на Украине («немецкой Индии») — 90 млн. Если суммировать со всем населением остальной подконтрольной Европы — 400 млн. Колонизация новых территорий германскими поселенцами в соответствии с Генеральным планом «Ост» рассматривалась нацистами на перспективу. Коренное население (поляков, украинцев, русских) планировалось частично ассимилировать, а большую часть — выселить за Урал или уничтожить, чтобы освободить место для «арийских» семей. Миллионы советских граждан и военнопленных должны были умереть от голода — продовольствие с оккупированных территорий вывозили в Рейх, чтобы прокормить немцев и физически сократить численность «неполноценных» народов на Востоке.
Мотивация извлечения ренты с завоеванных земель для немцев («пограбить и уйти»), переживавших непростые времена после Первой мировой войны, была в целом понятна. А вот чтобы обосновать необходимость «зачистить» территории для последующей колонизации, потребовалась целая идеологическая конструкция, получившая название Lebensraum — «жизненное пространство».
Нацисты обращались к философии этнического национализма, который постепенно набирал популярность со времен наполеоновских войн и французской оккупации. Если в прочтении французских классиков нация понималась как политическое сообщество граждан, объединенных волей жить вместе, то немцы строили концепцию Volksnation («народ-нация») на идее органической общности, независимой от государственных границ, по рождению и крови. Философы Иоганн Готфрид фон Гердер и Иоганн Готлиб Фихте считали, что каждая нация обладает уникальным «духом», который выражается в языке, культуре, традициях и истории. Фридрих Ратцель, автор термина Lebensraum, добавил естественно-научные аргументы: государство, как живой организм, рождается, растет, борется за существование и неизбежно стремится к территориальному расширению, это естественный закон жизни.
Нацисты добавили к этим взглядам расовую теорию и получили геополитический конструкт, который обосновывал эфемерность любых политических границ, право сильного на захват территорий и основания для реваншизма после Версальского мирного договора. Сначала досталось соседям — государствам, получившим территории разделенного немецкого Volk, а затем остальной Европе и СССР по статусу «неполноценного».
«Научный расизм» лег в основу нацистской идеологии, но вовсе не был уникальной разработкой приспешников Гитлера. (Желающим изучить тему рекомендуем статью «Научный расизм», см. «Эксперт» № 18 за 2020 год. Расовая теория сложилась к началу XX века и была общепринята на Западе, хотя со своими нюансами в разных его частях. Она постулировала дифференциацию человечества на группы по уровню интеллекта и способности контролировать инстинкты, что обусловливает разность культур, потенциала, социальных феноменов и обусловлено эволюцией. В соответствии с иерархией одни расы стояли выше и были предопределены для управления, другие — ниже, а третьи и вовсе должны быть уничтожены, чтобы не портить генофонд. Эти постулаты, ставшие основой госполитики Рейха, привели к бесчеловечным преступлениям и геноциду. И оправдали для немецкого Volk задачи, которые были заложены в плане «Ост».
Чистокровные арийцы признавали мораль и право только в той мере, в которой они служили интересам их расы. Однако было бы нелепо считать, что лишь Германия претворила эти идеи на практике. Расовой теорией пропитана вся система рабства, колониальная политика британцев, французов, голландцев и прочих европейских держав, геноцид армян, геноцид в Руанде под контролем бельгийцев, апартеид в ЮАР. Американская концепция Manifest Destiny («Предопределенная судьба») сама по себе была версией Lebensraum — только в масштабах Северной Америки. А Гитлер не раз сравнивал колонизацию Востока с истреблением индейцев.
Кажется, что современная Европа чрезвычайно далека от этих исторических явлений. Концепция Lebensraum и расовая теория преданы анафеме. Немцы забыли про идеологему Volk и пытаются строить мультикультурную нацию в рамках широкого общеевропейского пространства с прозрачными границами. Вместо расовой теории — несколько волн мигрантов, получивших паспорта государств Старого Света, подчеркнутая толерантность и борьба с ксенофобией.
Однако едва буфер Варшавского договора прекратил свое существование, Lebensraum блока НАТО и ЕС начало движение к границам России. Европа поддержала цветные революции и перевороты в странах СНГ. Вместо Минских соглашений и переговоров в Стамбуле последовали поставки оружия и наемников. А оцените, как стремительно Европа, казалось бы инертная и расколотая, собралась после отказа США финансировать войну и приступила к ремилитаризации экономики ради войны с русскими.
Английский политолог Роджер Гриффин определял фашизм как «палингенетический ультранационализм», ядро которого — миф о национальном возрождении после периода упадка, имея в виду период после Версаля. Тогда немцы двинулись на восток не от отчаяния, перенаселенности или исчерпания ресурсов, а ведомые реваншизмом, стремлением спасти немецкую (или, шире, нордическую европейскую) нацию от неполноценных дикарей, а затем приступить к геополитической конкуренции с США.
Так что сегодняшние проблемы Европы с демографией не должны вводить в заблуждение. Предчувствие цивилизационного кризиса вновь вынуждает Старый Свет возвращаться к испытанному средству мобилизации и консолидации — войне с Россией. Lebensraum, жизненное пространство Евросоюза, требуется оберегать от «джунглей» вокруг «райского сада». Эти эпитеты, отдающие таким знакомым европейским расизмом, в 2022 году выдал Жозеп Боррель, верховный представитель ЕС по иностранным делам и политике безопасности. Интересно, что он отвергает стратегию Европы как «крепости», а призывает европейцев к экспансии влияния — «садовники должны идти в джунгли», говорит он. Собственно, этим Европа сегодня и занимается.
Рост популярности правых сил в европейских странах ярко свидетельствует о том, что значительная часть европейцев ощущают кризис цивилизационной модели ЕС. «Альтернатива для Германии», «Национальное объединение» во Франции, партия «Братья Италии» премьера Джорджи Мелони, а также восточноевропейские правые политические движения у руля в Польше, Венгрии, Словакии, Чехии — это давно не маргиналы, а игроки, представляющие миллионы европейцев, которые голосуют против размывания национальных идентичностей и предательства руководством внутренних интересов ради глобалистских проектов.
Центристские силы европейских элит, в свою очередь, видят проблему Европы в отсутствии конкурентоспособной модели развития в рамках новой регионализации и фрагментации рынков, а потом берут на вооружение модель защиты «крепости от дикарей с востока» и ставят на активную военную оборону своего Lebensraum. Синтез всех этих взглядов вызывает страшные исторические аналогии.
Не поглощение, а контроль и давление — такая политика Европы против России встречается в нашей истории чаще прямых интервенций: выдавить русских «дикарей» в зону экстремальных климатических зон, подальше от плодородных земель, не допускать к морям и рекам и формировать санитарный кордон — культурный и военный. Контролируя торговые пути, ограничивая доступ к финансированию и плодам научно-технического прогресса, европейцы веками старались сдерживать Россию исключительного в роли поставщика ресурсов, то есть, по сути, в виде колонии.
Это соответствовало общей финансово-промышленной модели развития Европы последних столетий, которая опиралась на приток внешних и очень дешевых ресурсов: рабов из Африки, золота и хлопка из США, текстиля, чая из Индии, зерна и руд из России, сахара, кофе и табака с Карибов, каучука из Юго-Восточной Азии. Одни «партнеры» Европы были колонизированы и представляли собой сырьевой придаток, другие взаимодействовали в рамках модели «периферийного капитализма»: такая территория попадает в зависимость (долговую, технологическую, энергетическую, продовольственную, валютную), теряет возможность самостоятельно развиваться (по своей воле, по принуждению или как следствие ограничений на приобретение средств производства или их модернизации) и становится не только источником сырья, но и рынком сбыта товаров более высокого передела. Такая модель работала с Британской Индией. А временами похожие механизмы включались в отношении с Российской империей, СССР и постсоветской России.
Эта модель ставила российскую экономику в зависимость от европейских машин, станков, железных дорог, орудий производства, кредитов, тогда как в обратном направлении следовало относительно простое товарное предложение (соль, меха, зерно, уголь). Как ни странно, такой несбалансированный формат торговли спасал от крупной европейской интервенции: ресурсы Европе было выгоднее приобрести или обменять на товары высокого передела.
Однако эра нефти изменила природу товарообмена. Она стала кровью промышленности и потребовала фундаментальной инфраструктуры — трубопроводов, портов, перерабатывающих заводов, долгосрочных контрактов. Появилась двусторонняя, хотя и асимметричная зависимость: покупатель зависит от поставок, поставщик — от рынка сбыта. Что порождает стремление к контролю над путями транспортировки ресурса и над политическим режимом поставщика. Боязнь зависимости приводит к желанию большего подчинения.
Нефть не только усложнила законы товарных взаимоотношений, но «сломала» логику экспансии. Если раньше можно было «пограбить и уйти», то теперь необходимо устанавливать постоянный контроль за ресурсодобычей, ведь всю нефть с собой домой не заберешь. Европейским колонизаторам пришлось основательнее закрепляться на завоеванных территориях. Британцы стремились полностью поставить под контроль Ближний Восток. А Гитлер рвался к нефтяным полям Кавказа, чтобы основательно закрепить свою монополию над кровью немецкой военной машины.
Современная ситуация, по сути, мало отличается от ресурсных войн XX века. Нефть и газ превратили Россию в стратегический приз, контроль над которым означает большое влияние в мировой экономике. Найденный торговый формат доставки углеводородов в Европу в последние десятилетия оказался непрочным. Он устоял бы лишь в случае полного доверия между партнерами внутри общего цивилизационного пространства. Но как только поставщик ресурса стал слишком волевым и самостоятельным, Европа разорвала торговлю, что казалось абсолютно нерациональным.
В марте 2026 года глава РФПИ Кирилл Дмитриев заявил, что потери ЕС от разрыва с энергетическим рынком России «уже превышают полтора триллиона евро», а к концу года «могут превысить три триллиона». Оценки европейцев меньше в три раза. Но деиндустриализация экономики ЕС говорит о том, что дело не в сегодняшних цифрах, а в потере конкурентоспособности в ближайшей перспективе.
Еще в 2021 году, то есть до начала СВО, мы показали (см. график 7), что даже в благоприятных условиях, при сохранении дешевых поставок российских энергоносителей, доля Запада в мировой экономике будет неуклонно падать, так же как катастрофически будет падать его доля в использовании ключевого ресурса производства — энергии (см. статью «Энергетический урок»).
То есть Европе для развития и перезапуска индустриальной модели требуются не просто дешевые, но, по сути, бесплатные, «колониальные» ресурсы. Получается, разрыв с Россией — это не иррациональный выбор «партнеров» в ущерб экономике, а вынужденная реакция европейской системы, которая не может себе позволить честную торговлю, потому что честная торговля не спасает ее от деградации. Россия, в свою очередь, не собиралась «спонсировать» развитие экономики ЕС, обеспечивая ее бесплатными ресурсами, более того, она сама хочет быть индустриальным игроком, а не сырьевым придатком — и прилагает к этому значительные усилия. Все «нулевые», когда конфронтация на континенте не была очевидна, мы стремились к плотному сотрудничеству с европейской промышленностью, однако встречали постоянные ограничения на импорт критически важных технологий. Тот же Китай получал намного более благоприятные условия для вхождения в европейский высокотехнологичный капитал.
Теперь торговые отношения России с Европой разорваны, а рынки движутся разными путями. Но мы можем выбирать иные направления для поставки нефти и газа, а вот возможности европейцев приобретать их, да еще задешево, сильно ограничены. Что закладывает риски уже новой конфронтации.
Бытует точка зрения, что крах СССР и экономическая экспансия Евросоюза на восток дали Европе какой-то особенный экономический буст за счет расширения рынков сбыта, вывоза капиталов и притока дешевой квалифицированной рабочей силы. Отчасти это, безусловно так — эту политику Евросоюза уже можно рассматривать как «мягкую» версию расширения Lebensraum не через оккупацию, а через экономическое подчинение.
Однако крах советской системы совпал с окончанием «золотого века» и началом периода замедления западноевропейской экономики. В послевоенный период Западная Европа демонстрировала впечатляющий рост — в среднем около 4,5% в год. Однако уже в начале 1980-х на фоне нефтяных кризисов темпы сократились, а после 1991 года упали ниже 1,8% в год. Специалисты считают, что причиной тому — исчерпание источников послевоенного роста, отсутствие прорывных решений в сфере информационно-коммуникационных технологий, демографические проблемы и раздувание социальных обязательств, не подкрепленных экономическим развитием.
Возможно, в Европе, как и 100‒150 лет назад, формируется навес социально-экономических проблем, который будет требовать «сброса» в виде очередного крупного военного конфликта — он обнулит социальные обязательства государств, в том числе перед стареющим населением, позволит пересмотреть долговые проблемы и ограничения, поможет перезапустить производства благодаря ставке на ВПК.
Учитывая, что именно доступ к энергии будет актуальным «призом» для европейской экономики, да и мировой тоже (в том числе если рассматривать перспективу внедрения энергоемких ИИ-технологий) понятно, что Россия, как один из крупнейших в мире обладателей энергоресурсов, становится потенциальным объектом для интервенции Lebensraum Европы — мягкой или агрессивной.
Европа спешно переоборудует гражданские заводы под военные нужды. В первую очередь этот процесс затронул автомобильную промышленность, которая столкнулась с кризисом перепроизводства и жесткой конкуренцией, в то время как оборонный сектор переживает бум из-за роста военных бюджетов. Известных примеров десятки. Голландский VDL Special Vehicles ставит на военные рельсы завод в Лимбурге, где ранее собирали BMW. В испанском Сан-Пабло собираются превращать гражданские A330 в военные воздушные танкеры (MRTT) для дозаправки в воздухе. Французская Renault подписала контракт на производство дронов-камикадзе. Немецкий Volkswagen намерен выпускать на заводе в Оснабрюке компоненты для систем ПВО. А Mercedes-Benz готов продать завод в Людвигсфельде для производства бронетехники.
Европе для развития и перезапуска индустриальной модели требуются не просто дешевые, но, по сути, бесплатные, «колониальные» ресурсы
Говорить, что переориентация на военную промышленность сильно спасает европейскую экономику, преждевременно. Согласно докладу ОЭСР (2025 год), увеличение военных расходов на 1,5% ВВП может дать прирост общеевропейского ВВП в диапазоне от 0,5 до 1,5%. А Кильский институт мировой экономики предсказывает рост ВВП на 0,9–1,5% при повышении расходов с 2 до 3,5% ВВП. Хотя на фоне в целом невысокого роста европейской экономики (1‒1,5%) такая поддержка все равно выглядит существенной.
Современная Европа постепенно наращивает свои военные расходы до уровня показателей времен холодной войны, хотя, конечно, недотягивает до затрат Второй мировой. Впрочем, это смотря с каким периодом сравнивать. В 2026 году Евросоюз потратит на оборону около 2,4% ВВП (454 млрд евро, на 8,6% больше, чем в предыдущем году), его локомотивы, Германия и Франция, — в среднем столько же. К 2030 году расходы вырастут до 3,5% по плану (по прогнозам — ниже 3%), а к 2035-му целевая планка поднимется до 5%. Рост в два раза за 10 лет и в три раза — за 15.
Теперь оценим динамику подготовки ко Второй мировой войне стран-участниц (см. таблицу; примем во внимание, что методика оценок может различаться в зависимости от источника). Так, после прихода нацистов к власти в 1933 году военные расходы Германии за пять лет выросли с 1,9 до 18,1% ВВП, то есть почти в 10 раз. Великобритания за тот же период увеличила военные расходы с 3,0 до 8,0% ВВП — примерно в 2,7 раза, а СССР — с 5 до 16% — в 3,2 раза. Франция наращивала расходы медленнее: с 4,5 до 8,6%. США же на протяжении 1930-х годов сохраняли военные расходы на стабильно низком уровне.
Если подойти к задаче просто и найти среднее арифметическое, то мы придем к выводу, что уровень военных расходов в среднем по четырем странам (исключим США из нашего примера) в 3,5%, который в ЕС ставят целевым на 2030 год, наши предки достигли примерно в 1933 году (старт нацистской программы). А средний показатель в 5% ВВП — в 1936-м. Темпы милитаризации сегодня, конечно, ниже, но в целом динамика вполне схожая.
Другое дело, что наращивание военных расходов даже до 5% сегодня приведет к ряду серьезных вызовов во внутриполитической и экономической жизни Европы. Последует бюджетное напряжение, так как потребуется перераспределять средства из социальных статей (пенсии, медицина) на фоне демографических проблем. С другой стороны, европейские элиты все чаще используют образ внешнего врага (России) для оправдания милитаризации и перевода экономики на военные рельсы. И времени подготовить население к кризисным временам у Европы достаточно.
При этом альтернативная модель экономического развития и победы в геополитической конкуренции в Старом Свете не то что не обсуждается, но даже не предлагается. ЕС по-прежнему остается третьей экономикой мира по номинальному объему, но это лидерство носит во многом инерционный характер. Некоторые аналитики, включая бывшего главу ЕЦБ Марио Драги, предупреждают, что доля ЕС может упасть ниже 10%, а ни одна европейская экономика не войдет в топ-10 крупнейших в мире к 2050 году.
Если ставка на конфронтацию с Россией и на милитаризацию экономики останется безальтернативной, именно раскрутка ВПК будет ключевым рецептом европейского развития. Что влечет за собой ряд вполне конкретных рисков для стабильности внутри ЕС.
Знаменитый исследователь Адам Туз в книге Wages of Destruction, посвященной экономической истории Третьего рейха, утверждает, что нацистская экспансия была экономической необходимостью: режим нуждался в захвате ресурсов, чтобы отсрочить неизбежный крах своей военно-кейнсианской модели. Без новых территорий она должна была рухнуть — либо от нехватки сырья, либо от социального взрыва при попытке сократить военные расходы. Гитлер прямо связывал Lebensraum с экономическим вопросом: «Пушки в конечном счете рассматривались как средство получить больше масла», — говорит Туз.
Пока что сравнение экономической логики нацистской Германии и современного Евросоюза выглядит смелым допущением, но тревожащим. Наращивание военных расходов происходит в значительной степени за счет долгового финансирования. В рамках Пакта стабильности и роста 17 стран ЕС активировали «оборонную оговорку», позволяющую временно отступить от бюджетных ограничений и тратить дополнительно до 1,5% ВВП на вооружения в 2025–2028 годах. На уровне ЕС создан инструмент SAFE, который предоставляет государствам кредиты на сумму до 150 млрд евро, финансируемые за счет выпуска общих долговых обязательств. Германия, крупнейшая экономика союза, планирует занять более 800 млрд евро к 2030 году для финансирования оборонного бюджета. Расходы на обслуживание долга страны почти удвоятся — с 42 млрд евро в 2027 году до 81 млрд к 2030-му. Расходы Франции на обслуживание госдолга уже сейчас превышают военный бюджет.
В то же время военно-кейнсианский пузырь требует постоянного роста заказов. Если оборонные расходы стабилизируются или сократятся, промышленность, переориентированная на военные рельсы, столкнется с кризисом перепроизводства. Чтобы этого избежать, нужен постоянный спрос — а значит, постоянная угроза. И эта эскалационная спираль в отношении России уже разворачивается.
Сравнение современной Европы с фашистским режимом выглядит избитым пропагандистским клише — но мы вынуждены к нему обращаться в первую очередь потому, что именно этот опыт противостояния с Европой наиболее свеж в памяти русского народа. Вся соль в том, что гитлеровская Германия не была противоестественным наростом на теле добропорядочной Европы, а являлась в некотором смысле эволюционным образованием, впитавшим многие исторические, моральные, экономические и этические догмы Старого Света, особенно в отношении восточной периферии. Немцы просто сказали вслух то, что думали многие европейские элиты, и рискнули претворить эти идеи в жизнь, организовав план «Ост». Под лозунгом идеи о расовом превосходстве за несправедливым ресурсным обогащением двигалась вся Европа — просто одна на Запад, в заокеанские колонии, а другая на восток. В центре этой логики неизменно лежала догма об уникальном жизненном пространстве, «райском саде», который иногда требуется защищать от дикарей, а иногда расширять методом военной или культурной экспансии.
В этом смысле движение Европы на Восток после распада СССР можно рассматривать как естественное для европейцев и в военном контексте (НАТО), и в экономическом, культурном (ЕС). Действия Европы на Украине — это прямая экспансия, даже в чем-то интервенция, замаскированная под национальную революцию. Многие европейцы разводят руками: мол, периферия сама стремилась войти в эти союзы как статусные и преференционные в отсутствие других достойных полюсов — и будут отчасти правы и даже искренни. Геополитические движения после развала СССР были естественны с точки зрения исторической социологии: одна империя «сдувалась», другая — европейская — «надувала бронхи».
И ведь как это созвучно идее Фридриха Ратцеля о Lebensraum и его «закону растущих пространств»: сильные государства естественным образом стремятся к расширению, а границы — временны и подвижны.
Это значит, что конфронтация Европы с Россией носит «природный» характер и каждый раз кажется нашему оппоненту выходом из ситуации: и в тот момент, когда европейцы набирают силу, и когда переживают упадок. Нападай, чтобы быть еще сильнее; разрушай, чтобы избежать слабости. Нынешний виток конфликта лишь подтверждает историческое правило.
То новое, что мы можем вынести из анализа современного противостояния и войн XX века, скорее касается формата противоборства. Испытывая демографический кризис и не имея возможности переключить значительную часть социальных обязательств на военное дело, Европа не сможет сделать ставку на массовые войны и интервенцию.
Беда в том, что и оставить Восток в покое ЕС не может. Во-первых, в силу естественных законов расширения империи. Во-вторых, поскольку принятая сегодня модель экономического развития европейского пространства требует доступа к дешевым энергоносителям, а взять их на горизонте ближайших как минимум 50 лет будет неоткуда — только в России. Так что расчет на то, что нам удастся усмирить Европу, кажутся лишенными основания. Наши пограничные пространства обречены искрить, а имперские модели (сложившиеся исторически и нисколько не зависящие от политической обертки) неизбежно будут конкурировать (если, конечно, ЕС раньше не постигнет упадок и имперский распад). Разница в том, что мы всегда будем считать себя частью настоящей европейской цивилизации, а для оппонентов останемся недостойными претендентами на вход в «элитный нордический клуб» и дикарями, несущими угрозу «райскому саду».