Заявление Владимира Путина о готовности к переговорам с европейцами и будто бы ответные попытки лидеров ЕС отыскать в своих рядах содержательного переговорщика вновь вынудили задаться вопросом о состоянии дел в Европе и наличии конструктивной позиции у наших «партнеров».
Смеем предположить, что Москва не только никогда не отказывалась от такого разговора, но и более того, ставила эту задачу в качестве ключевой для завершения конфликта. Достаточно вспомнить, что началу СВО предшествовало приглашение европейцев к диалогу по общей конструкции системы безопасности в Евразии и ограничению военной экспансии блока НАТО у российских границ. Сегодня же и североатлантическое единство деградирует, и американоцентричная концепция Альянса уходит в прошлое, и в целом жизнь в Европе стала куда менее безопасной — так что, как кажется, аргументов вернуться к разговору четырехлетней давности у европейцев хоть отбавляй.
К этому можно добавить экономические проблемы, потерю региональной конкурентоспособности, эрозию социальных обязательств, сгорающие в топке войны и оседающие в карманах украинских чиновников деньги европейских налогоплательщиков, раздувание военных бюджетов, низкие рейтинги национальных лидеров, растущую популярность несистемной оппозиции, очевидно провалившийся план по нанесению стратегического поражения России и недостижимый расчет на выход ВСУ к границам 1991 года — все эти доводы будто бы не оставляют Европе шансов: надо пользоваться окном возможностей, пока Трамп завяз в Иране, а договоренности в Анкоридже «подмерзли», и искать способы наладить контакт с Москвой.
Надо заметить, что преображение политической линии Старого Света за минувшие полтора года действительно стало сюрпризом и для российских наблюдателей, и, надо полагать, для американских элит. Европа показала готовность проводить субъектную стратегию в отрыве от США, полностью взяла на себя финансирование киевского режима и войны, развернула ВПК и армейское строительство. Объясняется это не только эксцентричным подходом Дональда Трампа к пониманию союзничества, но и рациональным разменом: мол, мы жертвуем экономикой и социальной стабильностью, а заодно Украиной и украинцами, лишь бы не допустить вторжения России и повторения военных катастроф прошлого века. Хочется возразить, что именно внутри самой Европы эти катастрофы взращивались и именно на Восток двигались натовские эшелоны после развала СССР — но поспорить об этом не с кем. Да и не в исторических спорах дело.
Проблема же в том, что, выстраивая наконец субъектность на руинах атлантического партнерства, европейцы выбирают в качестве нового фундамента своей суверенной политики «старый добрый» конфликт с Россией вместо прямых переговоров о евразийском устройстве дел без третьих, заокеанских лиц. То есть бредут на заклание по тропинке, которую им прочертили в Вашингтоне, возможно еще в те времена, когда евро пытался бросить вызов доллару. Как ощутивший свободу бык, отвязанный от стойла, по дороге на скотобойню.
В этом подходе европейцев на самом деле нет рациональности. Линией мейнстрима в сегодняшних публикациях СМИ и в выступлениях высокопоставленных политиков в ЕС звучит ожидание скорого поражения России в войне на истощение. Указывают на негативную динамику экономических показателей и ограниченные территориальные приращения российской армии, ожидают внутреннего бунта и просьбы о «похабном» мире. Рассчитывают, что рано или поздно в России и США придут к власти другие политики.
Казалось бы, четыре года масштабного военного и геополитического конфликта должны были приучить европейцев к мысли, что простых решений нет и не будет. Опыт десяти лет должен был доказать, что свои обещания нужно выполнять, за подписи и обязательства отвечать, а мирным инициативам способствовать. Вся европейская история будет говорить о том, что вместо милитаризации против России лучше договариваться с ней об альянсе.
Но все идет по кругу, и разговаривать Кремлю в Европе при всем желании опять, кажется, не с кем.