В связи с датой начала Великой Отечественной войны «Монокль» в конце июня опубликовал две статьи с анализом подготовленности Красной Армии к нападению гитлеровской Германии (в тексте будут ссылки). Завершающая этот цикл статья анализирует мобилизационные возможности РККА, отвечая на ряд важнейших вопросов, в том числе: какую роль сыграли в решающий момент новейшие теория и практика (сразу отдадим должное – очень большую), а какую – тот опыт прежних войн, когда еще существовал некоторый промежуток между политическим кризисом, мобилизацией, сосредоточением войск и вводом главных сил в сражение.
22 июня 1941 года Красная Армия встретила удар немецкой армии, уже приведенной в полностью боеготовое состояние. Вермахт был сосредоточен, развернут и готов к наступлению.
Красная Армия имела иной статус. СССР обладал огромным военным потенциалом: людьми, вооружением, техникой, запасами, планами развертывания и системой мобилизационной подготовки. Но на 22 июня значительная часть этой силы еще не была превращена в полностью развернутую армию военного времени. РККА находилась в процессе перехода из мирного состояния в военное.
Именно в этом разрыве между возможностью и готовностью заключалась одна из главных причин катастрофы начального периода войны. Проблема состояла не только в том, сколько у СССР было войск, танков, самолетов, орудий, боеприпасов и складов – их, как это было показано в предыдущих очерках, было очень много. Проблема состояла в том, успел ли Советский Союз превратить этот потенциал в армию, уже готовую к немедленному отражению первого удара.
Ответ оказался трагическим. Мобилизационная система существовала, запасы были накоплены, планы разработаны, военное руководство понимало опасность германского сосредоточения, но Германия нанесла удар раньше, чем советская военная машина была полностью приведена в действие. Поэтому 22 июня столкнулись не просто две армии. Столкнулись две разные степени готовности: армия, уже ставшая армией войны, и армия, еще только переходившая к этому состоянию.
Эта проблема и обуславливает главный вопрос очерка: почему СССР, имевший огромную армию, запасы и мобилизационные планы, не встретил Германию полностью развернутыми войсками? Чтобы ответить на этот вопрос требуется понять, что мобилизация была не простой технической процедурой. Она была военно-политическим актом, почти равным началу войны.
Мобилизационная система 1941 года была результатом долгой работы, начавшейся еще после Гражданской войны. Тогда РККА была не готова к быстрому мобилизационному развертыванию. Не хватало не только продуманных планов, но и элементарных материальных запасов.
В начале 1920-х годов попытка быстро привести армию в боеспособное состояние, появись для нее причина, могла закончиться провалом уже на уровне базового снабжения. В апреле 1923 года начальник Штаба РККА докладывал в Реввоенсовет, что для мобилизации имелось лишь 38% винтовок, 7% патронов, 48% пулеметов, 12–60% снарядов, 8% обуви и 26% хлеба. Иными словами, мобилизовать армию означало бы собрать людей, которых не хватало, чем вооружить, обуть, накормить и снабдить боеприпасами. Эти цифры важны не сами по себе, а как исходная точка. Они показывают, что после Гражданской войны советская армия не могла быстро стать армией большой войны.
Именно осознание этой слабости стало отправной точкой для создания полноценной мобилизационной системы. Речь шла уже не просто о численности армии мирного времени, а о способности государства в случае войны быстро развернуть вооруженные силы, обеспечить их оружием, боеприпасами, продовольствием, обмундированием, транспортом, связью и управлением.
В этом смысле мобилизационная подготовка была не второстепенной технической работой штабов, а основой будущей военной мощи. Нужно было создать планы, накопить запасы, связать армию с промышленностью, подготовить военкоматы, склады, сборные пункты, транспорт, органы управления. Армия должна была получить способность не просто существовать в мирное время, а быстро превращаться в армию войны.
Поэтому вся последующая мобилизационная работа РККА была ответом на слабость начала 1920-х годов. Советское руководство должно было решить задачу, без которой большая война была невозможна: создать не только армию, но и механизм ее быстрого развертывания, который связывает между собой армию и промышленность, склады, транспорт, военкоматы и другие государственные органы.
Создание мобилизационной системы началось с признания вышесказанного, и первым важным шагом в ответ на это стал 1925 год, когда был разработан первый реально действующий мобилизационный план. Уже в следующем, 1926 году, промышленности впервые была передана потребность на год войны по основным предметам снабжения. Это был принципиальный переход: армия начинала планировать не только численность будущих соединений, но и материальные потребности войны: вооружение, боеприпасы, имущество, снабжение, то есть весь комплекс средств, без которых мобилизация остается бумажным расчетом.
В 1930-е годы мобилизационная работа стала постоянной частью военного строительства. Разрабатывались мобилизационные заявки промышленности, уточнялись нормы запасов, проверялись склады, отрабатывалась работа военкоматов, сборных пунктов, частей и учреждений. Мобилизация переставала быть только штабной схемой на случай войны. Она постепенно превращалась в практическую систему, которую нужно было проверять, уточнять и связывать с возможностями народного хозяйства.
Уже в 1928 году проверками были охвачены десятки формирований и учреждений, проводились мобилизационные игры почти во всех военкоматах. Это важно: речь шла не просто о составлении планов, а о попытке приучить всю систему — от местных органов учета до военных складов и частей — действовать по мобилизационным правилам. Мобилизация должна была стать не импровизацией, а заранее подготовленной государственной операцией.
К середине 1930-х годов масштаб планирования вырос еще больше. Перспективная мобилизационная заявка 1933 года уже предусматривала развитие военно-производственной базы СССР таким образом, чтобы обеспечить превосходство над сильнейшим вероятным противником в Европе по основным видам вооружения на продолжительный период войны. Это означало, что советское руководство мыслило мобилизацию не как разовый призыв людей в армию, а как подготовку всей промышленной и снабженческой базы будущей войны.
Так к 1930-м годам мобилизация перестала быть бумажным расчетом. Она стала сложной системой, в которую входили планы развертывания войск, заявки промышленности, материальные запасы, склады, транспорт, военкоматы, органы управления, проверочные мобилизации и мобилизационные игры. В этом состояло одно из важнейших достижений советского военного строительства: страна создавала не только армию, но и механизм ее быстрого превращения в армию войны.
Сложность этой системы задавала и определенные правила ее применения. Прежде всего, чтобы она сработала, ее нужно было вовремя включить. Если приказ запаздывал, если войска не успевали развернуться, если склады оказывались под ударом, если транспорт не был приведен в действие, то даже хорошо подготовленная мобилизационная система не могла мгновенно дать результат.
К началу Великой Отечественной войны СССР имел реальные мобилизационные возможности. Это была не иллюзия и не пропагандистская формула. За предвоенные годы были накоплены значительные материальные запасы, разработаны планы развертывания, подготовлены заявки в адрес промышленности, и был создан порядок снабжения армии военного времени.
По более чем 30 показателям материальной обеспеченности мобилизационного развертывания Красная Армия была обеспечена лучше, чем когда-либо ранее. Имевшиеся запасы и система мобилизации позволяли развернуть крупную армию, превосходившую Германию по количеству вооружения и боевой техники и в основном обеспеченную другими материальными средствами для ведения боевых действий в начальный период войны.
Но запасы сами по себе не воюют. Их нужно доставить, распределить, сохранить, выдать войскам, включить в действующую систему снабжения. Снаряды должны оказаться у батарей, горючее — у танков и автомобилей, продовольствие — у частей, обмундирование — у мобилизованных, транспорт — в распоряжении тех, кто должен двигаться и снабжать. Пока этого не произошло, запас остается возможностью, а не боевой силой. Поэтому даже накопленные материальные ресурсы требовали времени и организованного запуска всей системы. Мобилизационный потенциал должен был быть приведен в движение.
В условиях мирного времени это можно сделать планово. В условиях внезапного быстрого наступления противника — намного труднее. Немецкий удар разрушал управление, перерезал коммуникации, захватывал или вынуждал уничтожать склады, срывал подвоз, нарушал работу тыла.
Кроме того, некоторые проблемы до войны все же не были решены. Запасы горючего были значительными, но их размещение и емкости хранения создавали трудности для приграничных округов. Автотранспорт и тыловое обеспечение оставались слабым местом: наличие запасов не означало, что их можно быстро доставить туда, где они требовались в первые дни и недели войны.
Между складом и фронтом, между планом и сражением, между мобилизационным расчетом и боевой готовностью лежит время. Именно этого времени в июне 1941 года Красной Армии не хватило.
Комплексная мобилизация всей страны была одной стороной проблемы. Другой была конкретная система приведения войск в боевую готовность. Важно подчеркнуть: такая система в Красной Армии существовала. Подчеркнем еще раз, что об отсутствии порядка соответствующих действий на случай войны речь отнюдь не шла.
Еще в начале 1930-х годов устанавливались нормативы вступления войск в бой. Наставление по мобилизационной готовности определяло время вступления в бой: для авиации — 2 часа, для наземных войск — 6 часов. В ходе работы в войсках эти сроки сокращались. Истребители могли подниматься в воздух через 45 минут, легкие бомбардировщики — через 1 час 10 минут, стрелковые и кавалерийские части выходили с танками и в полном снаряжении через 2 часа.
Это были не отвлеченные цифры. Войска тренировались действиям по сигналу «тревога», отрабатывали выход из пунктов постоянной дислокации, порядок получения приказов, связь между штабами, подъем авиации, движение частей. В западных округах проверялась передача приказов, проводились учебные тревоги, уточнялся порядок действий при угрозе войны.
Особенно жестко вопрос ставился в авиации. Начальник Управления ВВС Я. И. Алкснис требовал, чтобы авиация в начале войны могла вылетать не через 2–3 часа, а через 2–3 минуты после приказа или предупреждения о налете противника. Сама постановка такой задачи показывала понимание того, насколько опасным может быть первый удар по аэродромам и как важна скорость реакции.
Но система боевой готовности дает результат только тогда, когда она приведена в действие до удара или хотя бы в момент, когда войска еще способны организованно выполнить необходимые мероприятия. Если приказ приходит слишком поздно, если части не успели занять позиции, если авиация не рассредоточена, если склады и штабы уже под ударом, то существующая система не может сработать в полную силу.
Именно это и произошло в июне 1941 года. К началу войны в РККА имелись планы, нормативы, порядок приведения войск в готовность и опыт проверок. Но перед германским нападением эта система не была своевременно, то есть постадийно, включена в полном объеме. Частичные меры не могли заменить полного перевода войск в боевое состояние.
Система боевой готовности была. Но система, не приведенная в действие до удара, не может дать тот же результат, что армия, уже находящаяся в состоянии войны. Германия начала 22 июня как день заранее подготовленной операции. Красная Армия встретила его как день, когда переход к войне еще не был завершен.
При этом советская военная мысль особо уделяла внимание проблеме начального периода войны. В 1920–1930-е годы крупнейшие военные теоретики и руководители РККА понимали, что будущая война будет начинаться иначе, чем войны прошлого. Начальный период войны сокращался, в него вовлекались все большие массы войск, а мобилизация и стратегическое развертывание становились решающими для исхода первых операций.
Эта проблема ставилась в трудах М. В. Фрунзе, Б. М. Шапошникова, Р. П. Эйдемана, М. Н. Тухачевского, А. И. Егорова. Советская теория исходила из того, что государство должно заранее подготовить не только армию мирного времени, но и механизм ее быстрого перевода в состояние войны. Именно поэтому такое значение придавалось мобилизационным планам, запасам, промышленным заявкам, военкоматам и срокам приведения войск в боевую готовность.
Но между пониманием проблемы и практическим решением лежала весьма значительная дистанция. В советских представлениях еще сохранялась инерция прежнего опыта: предполагалось, что война может начаться действиями армий вторжения или сил прикрытия, а главные силы будут вводиться после мобилизации и развертывания. Эти представления основывались на предыдущем военном опыте. В прежних войнах действительно существовал некоторый промежуток между политическим кризисом, мобилизацией, сосредоточением войск и вводом главных сил в сражение.
Германия в 1939–1941 годах показала другой вариант. Война начиналась не как постепенное развертывание конфликта, а как удар заранее подготовленной, отмобилизованной и сосредоточенной военной машины. Первый удар был уже не преддверием войны, а попыткой сразу решить ее исход. Именно такой вариант начала войны и оказался наиболее опасным для СССР.
Советское руководство и Генеральный штаб понимали угрозу. Но сформировать практический ответ оказалось трудным делом.
При каких же теоретических условиях Красная Армия могла бы выиграть первые сражения войны? Во-первых, при условии, что дата нападения была бы точно известна как минимум за 30 суток (время необходимое для мобилизации по существовавшим тогда нормативам) до начала агрессии. Хотя и в этом случае Гитлер сохранял возможность опередить нас, сорвать мобилизацию и развертывание, поскольку его войска были уже отмобилизованы и готовы для нанесения удара.
И во-вторых, если бы Красная Армия нанесла превентивный удар, т.е. дату нападения назначил бы И. В. Сталин, как это предлагали в мае военные. Только в этих случаях был возможен победоносный исход начального периода боевых действий.
Оба варианта требовали политического решения огромной тяжести. Поэтому слабость была не в полном непонимании значения начального периода войны, а в отсутствии надежного практического механизма, который позволил бы встретить удар Германии уже полностью развернутой армией.
Здесь мы подходим к центральной развилке июня 1941 года. Полная мобилизация не была простой административной командой. Это был акт, который фактически переводил государство к войне. Именно поэтому Б. М. Шапошников сформулировал жесткий принцип: «Мобилизация есть война».
Содержать полностью отмобилизованную армию без войны невозможно. Такая армия требует огромных расходов, отрывает миллионы людей от хозяйства, перегружает транспорт, промышленность, снабжение и управление. Кроме того, сама мобилизация могла быть воспринята противником как начало войны или как повод к нападению. Поэтому решение о ней не могло быть принято «на всякий случай» и без политического риска.
Другой вариант — упреждающий удар, был еще более рискованным. Он означал бы не просто подготовку к отражению агрессии, а самостоятельное начало боевых действий в условиях сложнейшей международной обстановки.
Этот вариант был отвергнут. После этого оставалась мобилизация и развертывание армии, но и они требовали уверенности в неизбежности германского нападения.
До последнего момента советское руководство пыталось действовать частично и скрытно. Войска усиливались, проводились отдельные мероприятия, шла скрытая мобилизация, части выдвигались ближе к западным границам. Но частичные меры не могли заменить полного перехода к военному состоянию. Проблема состояла не в том, что мобилизацию нельзя было провести, а в том, что ее не решились провести вовремя и полностью.
Эта нерешительность имела понятные причины, но она имела и трагические последствия. Германия уже завершала подготовку к удару, а советская мобилизационная машина еще не была включена в полном объеме. И когда война началась, времени на спокойный запуск системы уже не осталось.
22 июня 1941 года столкнулись не просто две армии. Столкнулись два состояния армии.
С одной стороны был вермахт — армия, уже ставшая армией войны. Германия заранее сосредоточила и развернула войска, подготовила ударные группировки, выбрала время и направления главных ударов. Ее армия имела боевой опыт кампаний 1939–1941 годов, инициативу и готовность немедленно действовать.
С другой стороны была Красная Армия — огромная по потенциалу, но еще не завершившая переход к военному состоянию. Скрытая мобилизация шла, но не была завершена. Войска усиливались, но еще не превратились в устойчивый фронт. Запасы были накоплены, но не все были приведены в движение. Система боевой готовности существовала, но ею не успели воспользоваться в полном объеме.
Именно поэтому первый удар оказался столь разрушительным. Германия била по армии, которая уже готовилась, но еще не завершила переход к войне. Удар приходился не только по войскам, но и по самому процессу их развертывания: по штабам, складам, аэродромам, коммуникациям, управлению, войскам, еще не занявшим окончательного положения.
В такой ситуации даже огромный военный потенциал не мог сразу превратиться в организованное сопротивление. Потенциал должен быть развернут. Запасы должны быть доставлены. Войска должны быть приведены в готовность. Командование должно иметь устойчивую связь. Армия должна быть не только большой, но и собранной. 22 июня Красная Армия еще не была собрана в полной мере.
То начало войны, каким оно стало, с одной стороны, запустило уже без оговорок процесс мобилизации, но с другой стороны весьма и весьма существенно осложнило его. Ценой очень больших потерь Красная Армия и весь советский народ преодолели эти и другие неимоверные сложности и трудности. Победы осталась за нами.