Золотые клетки Персидского залива

Аравийские монархии со своими триллионами нефтедолларов и городами будущего еще месяц назад казались всем витринами успеха. Но за их фасадом оказалась спрятана фундаментальная несостоятельность в системе обеспечения собственной безопасности, которую они, как и европейцы, отдали на аутсорс американцам. Теперь оказалось, что политическая субъектность арабских элит ограничена куда жестче, чем им бы хотелось.

О том, готовы ли элиты Залива к самостоятельной игре, может ли регион вырваться из логики управляемого хаоса и какие рецепты предлагает Россия, мы поговорили с Андреем Баклановым — заместителем председателя Ассоциации российских дипломатов, профессором Высшей школы экономики, чрезвычайным и полномочным послом России в Саудовской Аравии (2000–2005), действительным государственным советником первого класса, участником переговоров в рамках ближневосточного мирного процесса, членом многосторонней рабочей группы по региональной безопасности и ограничению вооружений на Ближнем Востоке.

Петр Скоробогатый: Переговоры между Ираном и США, похоже, заходят в тупик, поэтому Вашингтон готовится к наземной операции. Чего вообще американцы хотят в регионе?

Андрей Бакланов: Иран лишь один из эпизодов гораздо более широкой стратегии Соединенных Штатов, ориентированной на среднесрочную и особенно на долгосрочную перспективу. Эта стратегия напрямую затрагивает и нас. В американском истеблишменте укоренилась установка: в ближайшие десятилетия ключевым вызовом для экономического развития станет проблема обеспеченности ресурсами. Параллельно формируется понимание, что впереди борьба за пространства, которые еще не окончательно распределены. Европа, Азия, Африка формально поделены, но остаются зоны неопределенности — Арктика, Антарктика, а в перспективе и Мировой океан как объект раздела между ведущими державами.

Отсюда вытекают два базовых вывода, на которых строится американская стратегия. Первый: энергетических ресурсов на всех не хватит, следовательно, за них придется бороться. Второй: возобновляемые источники — важное направление, но в кратко- и среднесрочной перспективе они не способны заменить традиционные. Нефть, газ и даже уголь еще долго будут доминировать в мировом энергетическом балансе.

В этих условиях борьба за ресурсы неизбежно превращается в борьбу за контроль над пространствами — морями, проливами, океанскими коммуникациями. Это требует усиления военно-морского присутствия, демонстрации силы и постепенного вовлечения в конфликты. Фактически речь идет о новой форме глобального соперничества — не формализованной мировой войне, но жесткой борьбе за выживание и доминирование.

Разделяй и властвуй по-трамповски

П. С.: Венесуэла, Гренландия, Куба, Панама — все мишени Трампа укладываются в эту стратегию.

А. Б.: В совокупности Венесуэла и Саудовская Аравия дают порядка трети мировых запасов углеводородов. Контроль над такими ресурсами — стратегическая цель, и американцы последовательно ее реализуют.

Венесуэльский кейс был решен сравнительно безболезненно с точки зрения практических результатов. Этические и моральные издержки, как показывает практика, не являются для Вашингтона определяющим фактором. Местные элиты, стремясь сохранить власть, зачастую идут на компромиссы и избегают прямого противостояния. Похожая логика применяется и на Ближнем Востоке.

Похоже, центральное значение в текущем конфликте также имеют именно энергетические ресурсы арабских стран, а иранский фактор выступает вторичным, хотя и значимым элементом. Отсюда политика «разделяй и властвуй», которая реализуется весьма эффективно. Несмотря на критику Дональда Трампа, в этом аспекте он действует как опытный стратег.

Фактически на ровном месте были разрушены отношения между Ираном и Саудовской Аравией — странами, которые при посредничестве Китая в последние годы демонстрировали тенденцию к сближению. Этот процесс шел последовательно: налаживались контакты, обсуждались совместные экономические и торговые проекты. Однако в результате внешнего воздействия связи были разорваны.

П. С.: То есть, говоря об иранском конфликте, нужно в первую очередь обращать внимание на поведение Саудовской Аравии?

А. Б.: Да, именно так. Вашингтон придерживается целенаправленной линии на разобщение региональных игроков. Обращает на себя внимание реакция арабских государств. Мне регулярно направляют документы, принимаемые на уровне региональных организаций. В частности, в последнем решении Лиги арабских государств практически отсутствуют упоминания о действиях США и Израиля, а значительный объем текста — несколько страниц — посвящен Ирану. Это показательно.

Таким образом, была достигнута именно та конфигурация, к которой стремились Соединенные Штаты: региональные акторы сосредоточены на противостоянии друг с другом. В этих условиях внешнему игроку остается лишь извлекать политические и экономические дивиденды.

Безусловно, США параллельно решают и иные задачи — военные, логистические, тактические, включая возможные силовые сценарии. Однако они носят скорее вспомогательный характер. Основная цель заключается именно в перераспределении влияния и контроле над ресурсной базой региона.

П. С.: Получается, американцы должны были понимать, что Иран ударит именно по своим соседям.

А. Б.: Безусловно. Американцы достаточно точно оценили внутреннюю динамику иранского руководства. В результате политических изменений усилились позиции более жестких и радикально настроенных сил, готовых к прямому противостоянию. И в определенной степени это даже выгодно Вашингтону.

Наличие «жесткого» Ирана формирует образ угрозы, который используется как инструмент. Этот образ позволяет значительно наращивать экспорт вооружений в регион. Ближний Восток уже сегодня является крупнейшим рынком для американского ВПК — во многом именно из-за иранского фактора. Без него подобный масштаб продаж был бы затруднителен.

Роберт Устян: На днях Bloomberg как раз сообщил, что США ускоряют продажу оружия союзникам на Ближнем Востоке на сумму до 16,5 миллиарда долларов, обходя Конгресс. Разрешили по-быстрому.

А. Б.: Вот результаты этой аферы. Американцы будут говорить: «Вы жадничали, не покупали самые современные системы. Теперь покупайте — и будете себя защищать». Потому что основные системы ПВО и типы вооружений на Ближнем Востоке были созданы еще на рубеже девяностых годов. Сейчас американцы скажут, что у них есть более современные образцы, апробированные на Украине, и будут последовательно продавливать их закупку.

П. С.: Но зачем США нужен хаос в регионе, где, кажется, они все и так контролировали?

А. Б.: Потому что арабские монархии разработали свои программы развития, которые сделают их гораздо менее зависимыми от США. Они пытаются развить свой научно-технический потенциал. Например, если проанализировать программу Saudi Vision 2030, станет понятно, что после ее реализации саудиты могут полностью выйти из-под контроля Запада. Поэтому важно сделать все, чтобы противостоять этому.

П. С.: Почему невозможен обратный процесс, когда страны региона скажут: «Американский зонтик безопасности больше не работает. Давайте мы сами создадим нечто вроде своего НАТО или обратимся к Китаю и России, а вы, США, уйдете из региона»?

А. Б.: Скажите, два с половиной триллиона долларов — это серьезные деньги? Безусловно. Если бы они были у вас, вы бы стали ими рисковать? Вряд ли. Вот и они не хотят рисковать теми двумя с половиной триллионами, которые вложены — прямо, косвенно, через различные структуры — в Америку и Европу. Если они начнут демонстрировать чрезмерную самостоятельность, им в очередной раз напомнят о судьбе этих средств.

В любой момент в США могут активировать сотни судебных исков против арабских стран. Найдут истцов: «Мои родственники погибли в 2001 году, компенсации до сих пор не выплачены»

Мы ведь тоже когда-то не думали, что наши активы могут взять и арестовать. Но это произошло. Они это понимают и поэтому идут на компромиссы.

Та история, которая была реализована в 2001 году с нападением бен Ладена, стала крайне жесткой и продуманной сценарной конструкцией. Она привела к тому, что Саудовская Аравия и ряд других стран оказались фактически подвешены на подозрениях, которые до конца так и не прояснены, но продолжают существовать — в том числе подозрения в пособничестве терроризму.

И в любой момент могут быть активированы сотни судебных исков. Найдут истцов: «Мои родственники погибли в 2001 году, компенсации до сих пор не выплачены. Я оцениваю моральный ущерб в 16 миллиардов долларов». Такие механизмы давления сохраняются и могут быть задействованы при необходимости.

П. С.: Эти иски до сих пор лежат в США без движения.

А. Б.: Вопрос действительно остается подвешенным. Периодически американцы деликатно напоминают: «Ребята, этот вопрос не закрыт. Терроризм не имеет срока давности — это преступление против человечества. Поэтому, если вы будете проявлять чрезмерную активность, мы будем вынуждены реагировать на обращения наших граждан».

П. С.: Стратегию хаотизации регионов американцы, по некоторым оценкам, последовательно реализуют много десятилетий.

А. Б.: Американцы исходят из того, что в современном мире все регионы должны иметь значительное количество проблем. Желательно проблем военного характера. Чтобы Индия не сближалась с Китаем, чтобы у Китая сохранялись сложности с Тайванем, чтобы Российская Федерация продолжала военные действия с Украиной. Чтобы все были вовлечены в конфликты, которые не позволяют конкурировать за лидерство. А лидером должны оставаться Соединенные Штаты.

Причем они действуют достаточно рационально. Речь не всегда идет о стремлении установить полный контроль. Мы часто исходим из устаревшего представления, что США стремятся везде одерживать прямую победу. Это не обязательно. Иногда меняют режимы, но в ряде случаев предпочитают оставлять нерешенные проблемы вместе с этими режимами — как постоянный источник напряжения. Показателен пример Афганистана. То, что там было сделано, в значительной степени отвечает интересам США: страна оставлена в состоянии, создающем постоянную головную боль для Китая, России, Индии, Ирана и других региональных игроков, включая проблему наркотрафика. Это ослабляет потенциальные центры силы.

Это проблемы многополярного мира. Я остаюсь критиком подобных, во многом расплывчатых концепций. Часто ссылаются на Самуэля Хантингтона, который, по сути, описывал мир как совокупность цивилизаций с собственными интересами. Но в практическом выражении это может означать фрагментацию: каждый сам за себя.

Посмотрите на Ближний Восток: арабские страны действуют отдельно, Иран — отдельно. Насколько это эффективно? Кто за них вступается? Где те самые центры силы? Когда США предпринимают силовые действия, где согласованная реакция этих центров?

Необходимо отходить от подобных концептуальных упрощений и переходить к выработке действительно работоспособных моделей — усиливать совместимость между различными центрами, развивать связи, формировать более крупные объединения, основанные на близких ценностных и нравственных принципах. Речь должна идти об объединении, а не о закреплении глобальной раздробленности, напоминающей систему феодальных княжеств.

П. С.: БРИКС — это шаг в этом направлении?

А. Б.: Это как раз движение в том направлении, о котором я говорю. Такие форматы, как БРИКС и Шанхайская организация сотрудничества, — это попытка создавать объединения, а не усиливать разобщенность. Да, процесс идет непросто, и мы видим определенные издержки: участники не всегда выступают согласованно и эффективно. Но это движение в правильном направлении.

П. С.: Почему ни Россия, ни Китай не выступили в ситуации с Ираном более жестко? Вербальная критика есть, но в нынешних условиях ее никто не слышит.

А. Б.: Мы находимся в ситуации, когда за словами должны стоять реальные действия. Обладаем ли мы сегодня достаточным потенциалом для этого? Пока нет. После 2022 года мы лишь движемся по пути восстановления своего потенциала. Поэтому, к слову, у нас нет морального права, если где-то возникают сложности — будь то Украина или другие направления, критиковать собственные вооруженные силы. Они во многом принимают на себя те наши стратегические просчеты, которые накапливались десятилетиями.

Китай, в свою очередь, действует исходя из собственного исторического опыта. За последние десятилетия он также прошел через серьезные испытания, требовавшие значительных ресурсов. Поэтому китайская стратегия — минимизировать ошибки и действовать максимально осторожно.

Ловушка многополярности

П. С.: Страны Ближнего Востока понимают американскую стратегию? Есть ли у них альтернатива?

А. Б.: Политические элиты региона — это, как правило, люди с высоким уровнем образования и аналитических способностей. Они прекрасно понимают происходящее. Вопрос в возможностях реагирования. Пространство решений во многом ограничено: значительные финансовые активы размещены в западных юрисдикциях и всегда остается возможность давления.

Иногда звучит тезис: «Вот, мол, нужно только все объяснить американцам…» Но это наивно. Они прекрасно осознают, что делают, поскольку сами инициируют многие процессы. Речь идет не о недостатке информации, а о различии интересов.

Поэтому сколько бы ни велись разъяснения, политика будет оставаться прежней. Личный опыт это подтверждает: мне работать на западном направлении, например в Великобритании, значительно сложнее. Там политика жестко привязана к национальным интересам. Наблюдается значительно более высокая степень предопределенности решений.

В странах Востока пространство для маневра шире: там готовы слушать, обсуждать и иногда корректировать подходы.

П. С.: Получается, что это не Иран связал руки американцам. Они в любой момент могут уйти, пусть с имиджевыми потерями, которые можно повесить на Трампа. А вот у арабских стран руки действительно связаны.

Р. У.: Не согласен. Как в таком случае удерживать контроль над регионом, если каждый день войны приводит к многомиллионным потерям для персидских монархий? У этих государств есть своя точка невозврата, после которой союз с США становится слишком дорогим. И американцы уже близки к этой границе. Сегодня, когда мы разговариваем, нефть торгуется примерно по 105 долларов за баррель — это бьет и по самим США. Избиратели Трампа ежедневно сталкиваются с ростом цен на бензин. Это может запустить новую инфляционную спираль с серьезными последствиями. Поэтому хочется спросить: где тот момент, когда арабские страны скажут: «Хватит. Мы не можем больше принимать эти правила игры»?

А. Б.: Это, по сути, игра в шахматы сразу на нескольких досках. И та логика, о которой вы говорите, безусловно, присутствует. Вопрос в том, что на текущий момент перевешивает — осторожность или накопившееся раздражение. Пока осторожность преобладает.

Однако если ситуация будет развиваться дальше, баланс изменится. Иран, кстати, еще недавно действовал крайне осторожно. Обмен ударами в прошлом году во многом напоминал согласованный сценарий. Сейчас этой предсказуемости уже нет.

Вы правильно формулируете: существующая логика может быть разрушена реальным развитием событий. И тогда возникнет новая конфигурация. Важно не упустить этот момент, чтобы предложить иные решения.

Монархии между страхом и выгодой

Р. У.: Есть ли такие предложения у России?

А. Б.: Прежде всего, мы можем напомнить странам региона, что неоднократно предлагали создать собственную региональную систему безопасности — не американскую, не российскую, а именно их собственную. Мы были готовы делиться наработками. В том числе предлагали создать, например, центр мониторинга в Омане.

Представим ситуацию: происходит инцидент, стороны обвиняют друг друга. Одни утверждают, что удар нанес Иран, другие это отрицают, третьи говорят о внешней провокации. При наличии такого центра можно было бы оперативно установить происхождение вооружения по обломкам.

Региональные игроки тогда отказались от этой идеи. Сейчас становится очевидно, что это было ошибкой. Подобные механизмы могли бы снизить уровень напряженности.

Наш подход остается прежним: если вы хотите самостоятельно регулировать противоречия и сохранять устойчивое развитие, необходимо возвращаться к этим предложениям и адаптировать их под свои интересы.

П. С.: Помимо центра какие еще меры предлагались?

А. Б.: Прежде всего меры доверия. Например, механизмы уведомления и разъяснения военной активности: зачем происходит концентрация войск в том или ином районе. Регулирование морского судоходства, включая проходы военных кораблей через проливы.

Пока все это носит эпизодический характер, тогда как подобные вопросы должны быть институционализированы и закреплены в правилах.

П. С.: Россия в этой модели выступает посредником?

А. Б.: Посредником и потенциальным внешним гарантом — если это будет востребовано. Мы готовы участвовать, но не навязываемся. Например, Иран нередко подчеркивает, что будущая система безопасности должна быть исключительно региональной, без внешних игроков. Это их позиция — и она имеет право на существование.

Наша задача — предложить инструменты и продемонстрировать, к чему приводит игнорирование подобных инициатив.

Один из бывших министров иностранных дел Египта, представитель аристократической среды и крупный интеллектуал, отмечал, что главное богатство России не только военный потенциал, но и интеллектуальные ресурсы. Способность находить нестандартные решения высоко ценится в регионе.

Р. У.: В трактате «Государь» Никколо Макиавелли писал, что правителю желательно быть и любимым, и внушающим страх, но, если приходится выбирать, безопаснее внушать страх. Как сегодня арабские страны воспринимают США: как объект страха, уважения или чего-то иного?

А. Б.: Всего понемногу. Есть элементы неприязни, которые, возможно, сейчас усиливаются. Есть откровенный страх. Есть и элементы привлекательности.

Соединенные Штаты остаются ключевым центром притяжения в сфере образования и науки. Для многих элит приоритетным направлением обучения детей остаются именно американские университеты, а не Европа, Россия или Китай.

При этом страны региона активно задумываются о будущем. Они реализуют проекты «городов будущего», стремясь удержать собственное население и создать привлекательную среду для жизни и работы. Это связано с необходимостью поддержания внутренней устойчивости монархических систем.

В регионе отмечают, что главное богатство России — интеллектуальные ресурсы и способность находить нестандартные решения

Однако в научно-техническом плане они пока не достигли желаемого уровня. И США вместе с Европой стремятся удерживать лидерство, не допуская перераспределения глобальной иерархии в рамках новой технологической волны.

П. С.: За последние десятилетия США серьезно повлияли на региональную безопасность: вторжение в Ирак, терроризм и гражданская война для Сирии, снос Газы. Сейчас — Иран. Получается, для арабских стран все это вторично по сравнению с развитием и сотрудничеством с Западом?

А. Б.: Для них важно все, но приоритеты различаются. На первом месте — перспектива развития, прежде всего через научно-технический прогресс. А этот прогресс, с их точки зрения, по-прежнему концентрируется в США, которые привлекают ученых со всего мира, включая Россию и Индию.

П. С.: То есть на катастрофу в секторе Газа можно закрыть глаза?

А. Б.: Речь не о том, чтобы закрывать глаза. Просто внимание смещается туда, где находятся более значимые для них интересы. Это не черно-белая картина. Мы сами действуем аналогично: где-то критикуем, а где-то готовы к взаимодействию.

Это специфика двадцать первого века — сложная, многослойная система, в которой одновременно сосуществуют противоречивые тенденции.

КСИР набирает «вес»

П. С.: Усилилась роль Корпуса стражей Исламской революции (КСИР) в Иране. Некоторые считают, что великие аятоллы утрачивают влияние. Видите ли вы перспективу трансформации политической системы Ирана?

А. Б.: Иранскому государству, как и многим другим, предстоит адаптация к реалиям двадцать первого века. Внутренний запрос на изменения существует — это подтверждают события последних месяцев. Да, часть протестной активности стимулируется извне, но она имеет и внутренние причины.

Сейчас этот процесс временно приостановлен из-за внешнего давления. В условиях конфликта приоритет смещается с внутренних реформ на вопросы безопасности.

Американская сторона, по всей видимости, рассчитывала, что наличие оппозиции автоматически означает готовность к сотрудничеству. Это оказалось ошибочным. Большинство оппозиционных групп не стремятся к зависимости от США.

К сожалению, в ходе последних событий пострадали и значимые фигуры. Например, Али Лариджани — человек с высоким авторитетом и значительным потенциалом для налаживания региональных связей.

Р. У.: Даже среди арабских стран?

А. Б.: Безусловно. Существовали устойчивые контакты на международных площадках, включая ООН. В регионе в целом высоко ценится профессионализм, вне зависимости от происхождения.

П. С.: Некоторые эксперты предлагают Ирану отказаться от ядерной программы и пойти на сделку с США. Насколько это реалистично?

А. Б.: Моя позиция такова: использование ядерного оружия в регионе с высокой плотностью населения и сложной географией повлечет за собой катастрофические последствия, включая экологические, для всех стран. Кроме того, с учетом активности спецслужб трудно представить реализацию подобных программ в Иране.

Дело тут в другом. Иран стремится к смягчению санкционного режима и готов к компромиссам. Однако предлагаемые США условия зачастую воспринимаются как чрезмерно жесткие и унизительные.

П. С.: Речь идет не о компромиссе, а о фактической капитуляции.

А. Б.: В определенной степени да. Американцы, видимо, не хотят толком договариваться. Они хотят договориться так, чтобы ходил Трамп и все время говорил: «Вы видели? Посмотрите, каких уступок мы добились». Ну конечно, иранцам это некомфортно.