Парад возрождения

7 ноября 1941 года в осажденной врагом Москве состоялся военный парад, ставший не только символом несгибаемой воли к победе, но и обозначивший огромные изменения, произошедшие с нашей страной во время войны. Влияние этих изменений сохраняется до сих пор и во многом позволяет объяснить причины усиливающихся различий в отношении к войне между россиянами и жителями других европейских стран. 

Тот факт, что отношение к войне, называемой в нашей стране Великой Отечественной, все заметнее отделяет российское общество от современного европейского, представляется вполне очевидным. Мы возмущаемся забвением, а подчас и сознательным отрицанием роли нашей стране в Победе над фашизмом, ползучей реабилитацией приспешников Гитлера. В ответ мы слышим слова о спекуляциях на теме войны и Победы, об искусственном переносе в современный мир логики противостояния и терминологии довольно уже далекой от сегодняшнего дня исторической эпохи.

Роль Великой Отечественной как центрального события национальной истории определяется в первую очередь колоссальностью понесенных нашим народом жертв и ее экзистенциальным характером для судеб страны. В случае победы Гитлера у нас, в отличие от тех стран, чье население нацисты были готовы признать в той или иной степени «расово близким», вообще не было НИКАКИХ вариантов: нас ожидало уничтожение и порабощение в самом буквальном смысле этих слов.  

Но помимо этих хорошо известных фактов, есть еще один важный аспект. Великая Отечественная война была для нашей страны нациевозрождающим событием. Война и победа в ней не только спасли нас от порабощения и гибели, но и вернули нам нашу историю, закрыли вопрос «кто мы?», вставший после катастрофы 1917 года и братоубийственной гражданской войны. 

В первой половине ХХ века в нашей стране ответ на вопрос «кто мы?» вовсе не был самоочевидным. Хотя российская нация как единая общность стала складываться вокруг государствообразующего русского народа в поздней Российской империи, до 1917 года завершиться этот процесс не успел: еще в Первую мировую можно было услышать «мы – тамбовские, до нас немец не дойдет». В 1917-1921 гг. охваченную гражданской войной страну рвал на части сепаратизм (не только на национальных окраинах, но и на Дону, на Кубани, в Сибири). После победы большевиков в 1922 г. возник СССР — государство, позиционировавшееся, во-первых, как отрицание исторической России («отречемся от старого мира»), а во-вторых, как база мировой революции, ожидание и всемерная поддержка (а подчас и разжигание) которой стали официальной политикой.

Об этом настойчиво говорила вся государственная символика. Гимн «Интернационал» воспевал разрушение до основания старого мира и классовую солидарность трудящихся всех стран, а вовсе не национально-патриотические ценности. Герб и флаг не имели ничего общего со старыми российскими. Само название страны не содержало (очень редкий случай в мировой истории!) никаких указаний на географическое расположение страны, но зато было очень удобным для последующего, по мере победы революций в зарубежных странах, присоединения к Союзу новых республик. Прошло практически тотальное переименование всего и вся: старинных городов и улиц, театров, музеев и т.д. 

Разрыв с исторической Россией не ограничивался лишь символическими мерами. Было подвергнуто репрессиям и находилось на грани разгрома православие и другие религии, веками составлявшие основу духовной жизни людей. Ставилась цель уничтожения целых классов общества, которые в силу своего образовательного уровня во многом выполняли функцию носителей национальной исторической памяти. Сама эта память подвергалась осуждению: согласно воззрениям господствовавшей в историографии в 1920-е – первой половине 1930-х годов школы академика М. Н. Покровского (в рамках общей волны переименований его имя вместо имени М. В. Ломоносова в 1932-1937 гг. носил Московский университет), дореволюционная российская история представляла собой практически сплошное царство угнетения, произвола и невежества, а ее герои «безжалостно разоблачались» — примерно так же, как современные левые активисты на Западе «разоблачают» «рабовладельца» Дж. Вашингтона и «расиста» У. Черчилля.   
    
Отказ от радикального вненационального большевизма и от идеи мировой революции наметился в СССР во второй половине 1930-х, но окончательно произошел и стал необратимым только в годы Великой Отечественной. В речи В. М. Молотова 22 июня 1941 года еще говорится о «рабочих и крестьянах Германии», еще явственно видны следы большевизма 1920-х. Символом возвращения нашей истории, возвращения России к себе самой стал именно парад 7 ноября 1941 года, когда с трибуны Мавзолея прозвучало «пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!» А потом, в одном ряду с «нашими великими предками» — отметим, теми самыми, которых всего несколько лет назад «разоблачали» большевистские пропагандисты от истории — было упомянуто и «знамя великого Ленина». О событиях гражданской войны, победа в которой была основой легитимности советского политического режима, было сказано исключительно в контексте борьбы с интервентами, т.е. защиты Родины от внешних врагов. Это был политико-идеологический поворот огромной важности. Советский период был вписан в российскую историю, признан не чем-то отдельным от нее, но ее продолжением, ее составной частью. 

Наряду с двумя другими важнейшими идеологическими событиями военных лет — роспуском Коминтерна и восстановлением патриаршества в 1943 году — парад 7 ноября 1941 года обозначил отказ от идеологии мировой революции и переход к советскому патриотизму как идейной основе общества. Ответ на вопрос «кто мы?» отныне зазвучал иначе. Мы — не «передовой отряд мировой революции», не дрова для мирового пожара, раздуваемого «на горе всем буржуям». Мы — советский народ, являющийся формой существования многонационального российского народа, живущего на своей земле, любящего и защищающего именно эту, а не какую-то иную землю. СССР – не часть «земшарной республики Советов», а наследник исторической России. Собственно, он и был Россией: в обыденной речи слова «СССР» и «Россия» часто использовались как синонимы. 

Таким образом, отношение к войне в нашей стране во многом определяется ее значением для (вос)становления национального самосознания российской нации. Война и память о ней стали несущей конструкцией нации и сохраняет эту роль до сих пор. Этим объясняется наша реакция на отрицание роли нашей страны в войне, а тем более на попытки, поставив на одну доску СССР и нацистскую Германию, фактически отменить нашу Победу. Мы не можем так не реагировать — в том числе потому, что мы как единая нация сравнительно молоды, и нам крайне важны символы и события, память о которых скрепляет наше единство. Война и Победа – именно такие символы.

Менее остро, но тоже крайне негативно наше общественное сознание реагирует на попытки отлучить нас от Европы — опять же в силу (воз)рожденного войной осознания себя как части европейской цивилизации и памяти о неисчислимых жертвах, принесенных нашей страной для ее спасения.   

Для большинства россиян эта война — центральное событие, моральная точка отсчета: поведение человека, политической силы и даже целой страны в 1941-1945 гг. де-факто служит для нас абсолютным критерием нравственной оценки, критерием разграничения добра и зла. Наиболее ярко это проявляется в отношении к различным деятелям Белого движения. Так, приветствовавший победы Красной Армии П. Н. Милюков и отказавшийся идти с Гитлером А. И. Деникин оказываются на стороне добра, а предатели П. Н. Краснов и А. Н. Шкуро — на стороне зла.

Отметим, что мы не совсем уникальны в части особой роли Второй мировой войны как фактора возрождения либо строительства нации. Единство Югославии при И.Тито во многом держалось на партизанском братстве — общей памяти о совместной партизанской борьбе ее народов против фашистов и их подручных. Но у югославов не было по-настоящему общей длительной довоенной истории (сербы и хорваты, оказавшиеся в одном государстве только в 1918 г., хоть и говорят на одном языке, все же представляют собой народы с очень разной исторической судьбой), поэтому вписать военное братство в единую историческую ткань не получилось. С уходом с исторической арены партизанского поколения (Тито и его соратников) страна развалилась.

Похожим с нашим является белорусский взгляд на войну и ее значение. Неопровержимый аргумент - сотни деревень, сожженных нацистами вместе с жителями — подтверждает, что мы воевали с абсолютным злом, и наша Победа представляет собой абсолютную моральную ценность, центральное событие национальной истории. Это сходство взглядов важно для прочности российско-белорусского союза не менее, чем культурно-языковая близость и экономическая взаимозависимость.

Другим примером определяющего влияния войны на формирование нации служит Австрия. Хотя истоки австрийской государственности лежат в раннем Средневековье (Австрийская марка империи Карла Великого), на протяжении столетий империя Габсбургов подчеркивала свой германский характер. Будучи в 1938-1945 гг. частью нацистской Германии и пережив вместе с ней национальную катастрофу, австрийцы только после войны окончательно «превратились» в отдельную нацию, перестав считать себя немцами.

Однако для многих других стран война не является таким же центральным событием истории, как для России или бывшей Югославии. Это относится не только к странам, чья роль во время войны была, аккуратно скажем, спорной, но и к «безусловным» участникам антигитлеровской коалиции типа Великобритании или Польши, для которых нациеобразующими являются другие, более ранние исторические события. И чем больше времени проходит, тем больше Вторая мировая война для них становится одним из событий истории – безусловно важным, но все же…

Отдельно следует сказать об Украине, где исторически сосуществовали два взгляда на войну и Победу — условно восточный и западный (прошедшее время употреблено здесь сознательно, поскольку массированная антироссийская пропаганда в период после 2014 года и особенно после 2022 года сильно изменили восприятие украинцами исторических событий). Жители востока Украины в основном разделяли наше отношение к Великой Отечественной как к центральному событию национальной истории. Именно поэтому символы этой войны, прежде всего георгиевская ленточка, стали играть такую роль в самоидентификации Крыма, Донбасса и Новороссии в 2014 года и позднее. С другой стороны, для запада Украины характерен иной взгляд: занятие той или иной позиции во время войны не имеет априорной моральной оценки и оцениваться может по-разному, в зависимости от ставившейся цели. Эти два взгляда отражают два конкурирующих прочтения украинской истории.  

«Восточное» прочтение исходит из того, что «мы», наследники Киевской Руси, в ходе долгой борьбы с ордынским игом и другими внешними врагами постепенно собирали вокруг Москвы «наши» земли. Хотя «мы» образовали из себя не один, а три различных народа, они, во-первых, очень близки друг другу, а во-вторых, несколько столетий (с XVII-XVIII веков до конца ХХ-го) жили в одной стране, поэтому образуют определенное цивилизационное единство, куда также входят неславянские народы, вошедшие за 11 с половиной веков в состав России и ставшие частью «нас». Победив в смертельной схватке с фашизмом, «мы» спасли свою Родину и весь мир от порабощения, уничтожили абсолютное зло. Эта Победа — «наше» важнейшее историческое дело, важнейший вклад в мировую историю.  

Согласно «западному» прочтению, «мы» (украинцы) были частью различных европейских государств (Великого Княжества Литовского и других), а не евразийской культурной общности, которую образовывали Московская Русь и ханства – наследники Золотой Орды. В начале ХХ века «мы» почти что завоевали независимость, но не смогли удержать ее, а во время Второй мировой войны, которая была важным, но не центральным событием национальной истории, «мы» пытались использовать военные обстоятельства для завоевания независимости – впрочем, не очень удачно (и, добавим от себя, с «досадными недоразумениями» типа волынской резни и активного участия бандеровцев в Холокосте…). После 2014 года «западное» прочтение является на Украине абсолютно господствующим, а у ряда украинских политических сил оно принимает форму откровенного прославления нацистских пособников.

Отношение к тому или иному поведению во время войны как к допустимому средству для достижения тех или иных политических целей характерно не только для (западной) Украины, но и, например, для Прибалтики, Хорватии, Венгрии и ряда других стран. Мы можем долго и убедительно говорить о том, что европейское отношение ошибочно, потому что гипотетическая победа Гитлера в конечном счете стерла бы эти народы с доски истории; это справедливо (сомневающимся рекомендуется хотя бы кратко ознакомиться с нацистским планом «Ост»), но убедить их вряд ли удастся, поскольку формирование их национальных государств основано на иных исторических нарративах.

Итак, для современного российского общества Великая Отечественная и Победа сохраняют свое значение пункта общенационального консенсуса. Это то, что объединяет «красных» и «белых», что удерживает нас от расколов и смут. В силу принятой российским обществом моральной шкалы война и поведение во время нее слишком важны, чтобы быть средством для чего-либо. В этом наше отличие от современного европейского взгляда, согласно которому Вторая мировая война была важным, но все же лишь одним из событий национальной истории. Здесь, к сожалению, мы не договоримся.

В то же время есть группа стран — условно назовем их «интернационал памяти» — чье восприятие войны очень близко к нашему. Помимо Белоруссии, о которой шла речь выше, к этой группе по схожим с нами причинам относится Израиль, а также Китай. Хотя, конечно, с нациеобразованием и ответом на вопрос «кто мы?» у китайцев и без войны все было в порядке, Но Вторая мировая война сыграла для Китая критически важную роль, знаменовав собой окончание «столетия унижений» — ста лет с начала Опиумных войн, в течение которых Китай, столкнувшись с резким падением своей военно-политической мощи, оказался на грани раздела между империалистическими державами. Победа над Японией является одним из источников легитимности власти Компартии Китая наряду с победой в гражданской войне 1945-1949 годов. Рискнем предположить, что если (или скорее когда) Китай реализует стратегическую задачу воссоединения с Тайванем и столкнется с необходимостью поддержания общих символов для единой страны, Вторая мировая и победа в ней, общая для коммунистов и гоминьдановцев, выйдет на первый план.  

Совместная политико-дипломатическая активность в рамках «интернационала памяти» представляется разумной стратегией на ближайшие годы при понимании того, что наше отношение к войне и отношение к ней большинства стран Европы останутся различными. При этом невысокая вероятность убедить Европу в верности нашего взгляда на историю не означает призыва к отказу от борьбы с попытками прямой фальсификации — именно потому, что для нас это борьба за объединяющие нацию символы.