— Скоро четыре года с начала СВО. Что изменилось в российской экономике, социуме, управленческом контуре — крупными мазками?

— Начну с последнего.

После переформатирования правительства и администрации президента в мае 2024 года была надежда на выстраивание контура стратегического управления, который позволит нам решить задачу достижения и поддержания суверенитета в новой, чрезвычайно сложной внешней ситуации. Сейчас формирование долгосрочной стратегии развития по крайней мере замедлилось. Мы принимаем целый ряд важных решений по космосу, по цифровизации, но целостных стратегических конструкций, которые совмещали бы в себе технологию, экономику, социокультурные аспекты, к сожалению, нет.

Одновременно в текущей экономической политике принимаются очень жесткие решения, парализующие инвестиции. Я имею в виду прежде всего бюджетную консолидацию и сохранение учетной ставки ЦБ на очень высоком уровне в реальном выражении.

— Что происходит в российском хозяйстве? Можно ли утверждать, что создана и работает военная экономика?

— Давайте уточним термины.

Военной экономики в терминах СССР 1942 года, то есть классической модели мобилизационной экономики, у нас сейчас нет. Слава богу, мы смогли обойтись без карточной системы распределения продуктов в тылу, добровольно-принудительных займов, резкого снижения уровня жизни, то есть буквальной реализации лозунга «Все для фронта, все для победы!».

Мы впервые можем получить массовый патриотически на строенный класс предприни мателей по модели поведения — в отличие от рентоориентированных космополитов как маркера предпринимателей 1990-х

Еще один маркер отсутствия военной экономики — мы до сих пор не отказались от принятой в первой половине 2010-х концепции таргетирования инфляции. Причем при таргете в четыре процента, когда-то соответствующем «лучшей практике стран с развивающимися рынками», ради формирования в Москве глобального финансового центра. Уже тогда идея выглядела несколько странной — на фоне потребности в модернизации производственного аппарата, которая и должна бы «по уму» быть основой для формирования финансового центра. А уж теперь, на фоне системных санкций и СВО, давить инфляцию «к таргету» буквально любой ценой (ценой риска рецессии, например) — это уже за пределами всякого понимания. И этот комплекс представлений до сих пор идейно окормляет нынешнюю сверхжесткую денежную политику.

— Удалось ли добиться эффективной работы оборонно-промышленного комплекса?

— В ОПК удалось удержать и дать импульс развитию высокотехнологического сектора. Удалось, хотя и медленно, не с первой попытки, начать развивать систему военной радиоэлектроники.

Удалось интегрировать в военную инфраструктуру фрагменты нового гражданского предпринимательства из сферы информационно-коммуникационных технологий и беспилотных систем. Оба направления — двойного назначения по определению. Удалось индустриализовать и затем масштабировать производство беспилотников, причем это уже давно и сильно больше, чем просто промсборка, даже глубокая.

Успехи и провалы

— Какова ситуация в гражданских отраслях?

— В целом по экономике у нас, надо сказать, стагнация, стагфляция даже. Итоги года еще, естественно, не подведены, но пока мы имеем оценки инфляции порядка шести процентов при росте ВВП, по декабрьскому прогнозу ЦМАКП, на 0,5‒0,7 процента, инвестиций — на ничтожные 0,2‒0,3 процента. В наступившему году, хотя, по прогнозу, мы и выходим по ВВП в небольшой плюс, на 0,9‒1,2 процента, вполне реален риск рецессии, особенно в начале года.

Жесткая денежно-кредитная политика привела бизнес к самофинансированию инвестиций. Доля собственных средств возросла с 50‒51 процента в 2015 году до 57 процентов в 2024-м. Кредитный канал перераспределения финансовых ресурсов в российской экономике уже не работает. Да и инвестиции-то большинство предприятий отложили в долгий ящик — и из-за общей неопределенности условий бизнеса, и из-за снижения доходов экспортеров в условиях крепкого рубля, санкций и довольно низких мировых цен, и из-за того, что в условиях высоких ставок, в том числе на безрисковые инструменты, инвестировать в реальные активы с большим риском, но меньшей доходностью просто бессмысленно.

Спад выпуска продукции наблюдается в большом сегменте отраслей обрабатывающей промышленности. Тяжелейший кризис в автопроме, конца и края которому не видно. Платим дорогую цену за неверные управленческие решения в отрасли, принятые двадцать лет назад. Инжиниринг АвтоВАЗа удалось сохранить, но он не в состоянии произвести ничего революционного, когда основной конвейер еле дышит под ударами китайского автопрома.

А вот в железнодорожном машиностроении, несмотря на текущий кризис перепроизводства, отчасти связанный с падением перевозок угля, отчасти — со снижением транспортировки инвестиционных ресурсов (металлов и строительных грузов), обнадеживающая динамика. Есть серьезный потенциал дальнейшего развития. «Уральские локомотивы» после ухода Siemens перелокализовались, с реинжинирингом произвели изделие «Финист», с учетом исправления нескольких немецких косяков — лучше «Ласточки». Высокотехнологичная «начинка» поезда будет вся отечественная, но вот алюминиевый профиль для кузова поезда и даже ковролин пока закупаются в Китае, что само по себе вызывает недоумение. Теперь активно занимаются высокоскоростным поездом. Сделали сверхмощный грузовой локомотив.

— Как вы оцениваете прогресс в авиационной промышленности?

— Процесс создания новых самолетов движется, хотя и с постоянным отставанием от графика. Более тревожно другое.

Импортозамещенная «начинка» воздушных судов не всегда отвечает современным требованиям по экономике и технологическому облику. Если, к примеру, у вас пассажирское кресло на четыре килограмма тяжелее импортного, на 130-местный салон выходит «перевес» в полтонны. И так, по килограммчику, набегает очень существенный перевес, который делает итоговое изделие просто неконкурентоспособным по ключевому показателю расхода топлива на кресло-километр. Это значит, что эксплуатант воздушного лайнера вынужден будет транслировать эту неэффективность в цену билета либо работу новых машин на авиалиниях будет дотировать государство.

Плюс вопрос серийности — и, соответственно, эффекта масштаба. Когда придумывали «Суперджет», полагали, что от половины до двух третей общего выпуска борта будет экспортироваться. Соответственно рассчитывался и уровень локализации. Эта концепция приказала долго жить, но теперь в импортозамещенном варианте серия у самолета будет уже не 900 штук, как предполагалось изначально, а 200. Соответственно, капексы, включая НИОКР, размажутся на существенно меньшее количество изделий, что автоматически удорожит каждый произведенный лайнер.

— Важное достижение во всей экономике за время с начала СВО — мы выскочили из ловушки дешевого труда, причем обошлись при этом без скачка безработицы. Более того, по официальным данным, безработица пребывает на рекордно низком уровне.

— Да, это так. В последние три года у нас зарплата росла в три раза быстрее, чем ВВП. Мы уже вышли на предел роста зарплат. Заметим, что на фоне стагнации инвестиций потребление населения — единственный растущий сегмент. Здесь, по предварительной оценке за 2025 год, ожидается рост на 2,5 процента, что нас пока и вытягивает в рост в целом по ВВП. В этом смысле у нас остается единственный выход — инвестиционно активный рост. Что требует соответствующей финансовой, технологической и институциональной политики.

Вопрос стоит предельно жестко. Удастся ли России занять место между ЕС и Китаем? То есть производить что-то по сложнее и поинтереснее, чем китайцы, но дешевле, чем Европа. При этом Европа будет стараться экономически колонизировать Украину с ее ресурсами и дешевым трудом

Дорогой труд должен системно подталкивать к цифровизации и автоматизации производства. А мы в 2025 году зачем-то секвестировали госпрограмму стимулирования роботизации промышленности.

— В своих аналитических материалах вы часто рассматриваете в качестве временнóй отсечки завершение СВО. Как вы считаете, этот фактор сыграет в плюс или в минус текущей экономической динамике?

— Для хорошего игрока любая ситуация — ресурс, для плохого — всё проблема. Завершение СВО даст существенное высвобождение человеческого ресурса, причем ценностно отменного качества, о чем я говорил выше. Высвободится часть производственных мощностей двойного назначения. Все это отличный потенциал для модернизационного рывка.

Если, конечно, не наделаем глупостей. Скажем, с подачи ЦБ уже начались кулуарные обсуждения, не опустить ли нам целевой уровень инфляции до двух процентов годовых, как в США и еврозоне. В этом случае мы окажемся в роли Британии после Второй мировой войны, которая не смогла конвертировать в мирной жизни полученный в военные годы импульс развития. Штаты сумели, а Британия — нет. В плохом сценарии мы вместо ускорения экономического роста до отметок выше трех процентов можем скатиться в стагнацию с темпами ниже одного процента и при этом с довольно высокой инфляцией из-за ослабления рубля с очень плохими социальными последствиями. Нельзя забывать про наш социальный долг: 30‒40 процентов бедных и граждан, живущих «на грани», которым хватает только на коммуналку, еду и одежду.

Вызов иного

— Стагнация будет означать недостижение целей суверенизации экономики.

— Конечно! Суверенитет — это довольно редкая штука, доступная очень узкому кругу держав. Он означает не только самостоятельное распоряжение собственными ресурсами и их воспроизводство, но и состояние, когда ты сам формируешь собственную программу развития, исходя из ценностей, подтвержденных успехом.

Мы должны четко представлять себе не только как делать, а что делать и, главное, зачем делать.

Для нашей страны достижение и непрерывное воспроизводство суверенитета — это единственный способ жить дальше со своей культурой, в своей цивилизации. Задача усложняется на порядки новым контекстом мирового технологического развития.

— Что вы имеете в виду конкретно?

— Перед человечеством стоит ряд вызовов, с которыми непонятно, как работать. Это вызов иного, с чем мы никогда не сталкивались. Мы знаем технологический мир, который двигался вперед преимущественно дерзкими молодыми людьми, которые шли к фронтиру, стремясь творить новое, дойти до предела известного и перешагнуть его. Во многом это глубоко христианская тема, точнее, общая тема авраамических культур.

Сейчас же мы оказываемся в мире стареющего пострелигиозного населения, где важнейшим фактором развития является страх. Страх болезней, страх старости, страх самих изменений. Технологическое развитие под влиянием страха изменений — это очень странно, не правда ли?

Есть и другие вызовы. Виртуализация потребления. Мы наблюдаем ситуацию, когда объем рынка виртуальных танчиков превышает объем годового производства реальных боевых машин, а объем всяческих коинов, крутящихся в многочисленных цифровых платформах (которые становятся базой для общения, досуга и как бы не «проживания жизни» большого количества людей в мегаполисах — отсюда, кстати, еще один импульс к «цифровому одиночеству» и домохозяйств из одного человека), уже сопоставим с объемом реальной экономики.

Искусственный интеллект. Его использование становится стандартом во все большем количестве видов деятельности. Но мы все меньше понимаем, как работают большие системы с ИИ, почему и что с ними происходит.

Малолюдные производственные и интеллектуальные технологии развиваются с экспоненциально растущей скоростью. В обозримой перспективе это поставит вопрос: а что будет представлять собой общество, в котором целесообразной работой будет занято 15‒20 процентов населения, а остальные будут получать пожизненное иждивение в виде безусловного базового дохода и проживать жизнь в цифровом мире? Полноценными ли гражданами будут эти люди? Почему голосует солдат, фермер, врач, бизнесмен — понятно, а почему должны иметь голос эти бездельники?

Невероятное количество вызовов содержит в себе биотех. Генетически отредактированные касты «улучшенных» людей, маточный репликатор, киборгизация людей — все это не сюжеты фантастических романов, все это станет реальностью (или подойдет к ее границе, как минимум) уже через полтора — два — два с половиной десятка лет. И для феноменов, рожденных биотехнологиями, пока нет не только подходов к осмыслению — они даже не названы. Не выработан язык их анализа.

В этом смысле будущее — это ни в коем случае не продление настоящего. Адаптация к нему и управление будущим потребует избытка ресурсов, поэтому важны высокие темпы экономического роста, и навыки адаптивного управления.

Многое дано — многое спросится

— Видите ли вы сдвиги в российском обществе?

— Принципиальный сдвиг происходит вокруг СВО.

Формируется новый «средний класс в первом поколении» с принципиально новыми ценностями, отличными от потребительской и карьерной самореализации, лежавших в ценностном ядре среднего класса начала 2000-х годов. Новый протокласс — это и люди, находящиеся сейчас на фронте, рискующие своей жизнью ради Родины и получающие за свой ратный труд высокое вознаграждение. Здесь формируется связка «ценности — тяжелый опасный труд — высокое вознаграждение».

Что интересно, нам удалось — во второй раз после социальных экспериментов 1920-х годов — создать своеобразный социальный «демон Максвелла», который отфильтровывает энергичную, социально активную, пассионарную (смогли сменить свою социальную роль; идейно заряжены) часть общества. При этом по своим характеристикам эти люди скорее предпринимательского, «пионерного» типа, чем классические «служилые люди» или, тем более, чиновники.

В новый средний класс входят и работники перезапустившейся оборонки — как традиционной, в которую наконец пришли масштабные деньги, так и новой. Что очень важно, возник слой молодых предпринимателей, которые смогли обеспечить эту самую гибкость поставок, адаптивность к санкциям и выстраивание торговых маршрутов, платежных синхронизаций в нужных точках. До сих пор казалось, что у нас государство держится на государевых людях — ан нет, далеко не только на них. Оказалось, что в неменьшей степени оно держится на этих самых активных молодых (и не только) технологических предпринимателях. Сегодня они (это далеко не только оборонка, конечно, — это и Ускова с ее машинным зрением для сельхозтехники и транспорта, и «Транзас,» и «Касперский», и еще многие) действуют в модели «Живем как в 90-е, только на благо общества». Помню, в июле 2022 года Владислав Иваненко из компании «Спутникс» говорил, что они уже почти завершили адаптацию к новой ситуации — в это время «Роскосмос», что называется, «только тут я понял, как я влип».

К этой же страте ценностно и функционально тяготеют волонтеры и все те, кто делом — именно делом, а не прикрывающей безделье и безволие болтовней — проявляет сопереживание событиям, происходящим на фронте и в ближнем тылу.

У нас появляется шанс, что этот класс пассионариев, его социальная энергия позволит послевоенной России сделать рывок вперед в экономике, в технологиях. Мы впервые можем получить массовый патриотически настроенный класс предпринимателей по модели поведения — в отличие от рентоориентированных космополитов как маркера предпринимателей 1990-х.

Вопрос: удастся ли нам создать социальные среды, в которых они смогут реализовываться? В технологической сфере, в освоении Арктики и Дальнего Востока. Везде, где можно вкалывать, рисковать, трудиться в интересах общества.

— Кто им будет «создавать условия»? Чиновники? Работники госкорпораций? Этим пассионариям не надо ничего «от дяди» — они придут и сами создадут себе все, что нужно.

— Некоторая координация все же не помешает. Субъект ведь функционирует в среде, более того, в структурированной среде, с «инфраструктурным рельефом» в ней.

— Как бы вы сформулировали ключевую задачу, стоящую перед страной?

— Прежняя модель нашей интеграции в глобальную экономику, базировавшаяся на активной производственно-технологической кооперации со странами — технологическими лидерами и использовании природной ренты для макрофинансовой стабилизации и узкого круга инфраструктурных и технологических проектов, полностью исчерпана. Она не будет воспроизведена ни при каких условиях — на наших глазах ландшафт и модель работы самого мирового хозяйства быстро меняется.

По большому счету вопрос стоит предельно жестко. Удастся ли России занять место между ЕС и Китаем? То есть производить что-то посложнее и поинтереснее, чем китайцы, но дешевле, чем Европа. При этом с учетом того, что Европа будет стараться экономически колонизировать Украину с ее ресурсами и дешевым трудом. На мой взгляд, это самая впечатляющая задача из стоявших перед нашей страной за последние три поколения.

То, на что мы сейчас можем рассчитывать, — эффективный суверенитет российской экономики с умным наращиванием новых международных цепочек. Мы можем рассчитывать на устойчивость к внешним воздействиям, на собственные компетенции — от продовольственной до военной, на активность внутреннего технологического сектора и готовность открывать новые рынки, которые в перспективе обгонят традиционные сырье, химпром, металлургию. Новые сектора экономики, новые рынки (на старых конкуренция будет все сильнее) и новые внешние партнёры.

Восход новых центров силы, перенос центра производства в Азию и Африку означает, что эти страны хотят создать свои центры роста, свои центры компетенций. Это требует технологий, а основные технологические страны, включая уже Китай как технологическую страну, готовы поставлять только «коробочные» решения. Мы одни из немногих, кто и политически, и культурно готов заниматься совместными НИР, развитием науки, социальным соразвитием, в конце концов.

Необходимым условием достижения суверенитета является постоянный квалифицированный диалог субъектов, участвующих в «треках развития», — и в форме постоянного объяснения населению осуществляемых действий, и в форме привлечения к сотрудничеству актива общества.

На государстве лежит особо необходимая в условиях ускорения развития функция — «принуждение через стратегический диалог». Требуется удлинение горизонта проработки перспектив развития у всех других субъектов социума, «выламывание» их из ловушки сиюминутной сбалансированности.