Проблемы российской архивной отрасли решаются медленно и непоследовательно (см. «Черные ящики русской истории», «Эксперт» № 8 за 2019 год). Политических вопросов вроде недавнего ограничения доступа к делам жертв сталинских репрессий мы касаться не будем. Фундаментальная проблема — общая закрытость архивной информации из-за того, что бумажные дела десятилетиями ждут и никак не могут дождаться оцифровки, а если она и была сделана, то бесплатный онлайн-доступ к ним часто затруднен. Яркое исключение — проект «Моя семья» Главархива Москвы, который дает людям доступ к важным генеалогическим документам, позволяющим узнать о предках: ревизским сказкам, исповедным ведомостям и метрическим книгам.

Еще дальше пошел «Яндекс», создавший проект «Поиск по архивам», где уже отсканированные архивами дела не просто выложены в интернет, но и распознаны искусственным интеллектом и индексированы. То есть доступны для быстрого и бесплатного поиска всеми, кому интересна история семьи и детали жизни предков. Без этих технологий найти, например, запись о венчании в 1778 году в московском храме крестьян, где жених и невеста родом из противоположных концов Московской губернии, сложнее, чем иголку в стоге сена. Однако система «Яндекса» покрывает лишь два десятка региональных архивов, причем в них доступны, мягко говоря, не все сохранившиеся документы прошлых эпох. Особенно сложная ситуация с доступом к архивным делам Центральной России (кроме Москвы и области) — историческому и демографическому ядру страны.

Книги настоящей истории

Сохранность и специфика документов в российских архивах по умолчанию позволяют найти предков коренных россиян до начала XVII века, в отдельных случаях и чуть раньше. По европейским меркам это средний результат, но для большинства стран мира, где учет населения начался сравнительно недавно, — огромный временной интервал. Главные носители точной генеалогической информации — ревизские сказки, которые создавались с 1719 по 1858 год с шагом в 10‒15 лет (всего десять ревизий). Историки анализировали их давно, с помощью ревизий оценивали, сколько людей жило в России в целом и в отдельных ее частях в разные времена (см. график). Много внимания уделили ревизиям историки Адольф Рашин (1888‒1960), Владимир Кабузан (1932‒2008) и Ярослав Водарский (1928‒2007). Позволяют ревизии, в которых переписывали все податное население «до последнего младенца», оценить и некоторые демографические показатели. Если за поколение (20‒25 лет) число жителей выросло, например, в полтора раза, значит, у средней пары родителей было в среднем трое доживших до взрослых лет детей. Исповедные ведомости дополняют ревизии тем, что учитывают, где именно и с кем люди реально жили, а не были приписаны платить налоги. А также как часто бывали у исповеди и причастия и не принадлежали ли к старообрядчеству.

Однако главный, наиболее подробный и «крупнотоннажный» архивный источник — это метрические книги: церковные записи крещений, венчаний и отпеваний за каждый год в каждом приходе. Именно их оцифровка и расшифровка открывает ценные генеалогические и историко-демографические факты. Метрики могут рассказать, в каком возрасте (заявленном и реальном) раньше вступали в брак, много ли невест было из-за пределов вотчин и приходов, сколько детей рождалось в семьях, сколько времени проходило от венчания до рождения первенца, влияли ли сезоны года и православные посты на число родившихся в каждом месяце, из каких сословий и других мест были родители, сколько детей доживало до брака, в каких месяцах вступали в брак, долго ли жили люди, что было причиной смерти и многое другое. Даже сейчас статистика ЗАГС (с марта 2025 года в РФ не публикуется) отвечает не на все эти вопросы, потому что оперирует обезличенными данными, а не демографическими событиями конкретных людей.

Те историки и демографы, которые изучают метрические книги, смотрят в основном на последние предреволюционные десятилетия, поближе к современности и заодно с массой важных процессов, которые тогда происходили: индустриализацией, урбанизацией, массовыми миграциями и сменой сословной принадлежности. У демографов, историков и социологов есть ряд моделей, которые описывают происходившие в прошлом социальные процессы. Например, теория демографического перехода, которая говорит, что рождаемость снижается вслед за снижением детской смертности, а зазор между ними дает мощный всплеск темпов роста численности населения. В советское время сильным ограничителем роста населения по вполне понятным политическим причинам считалось крепостное право. Наконец, демограф Джон Хайнал в 1965 году сформулировал принципы так называемого западноевропейского типа брачности — с поздним и далеко не всеобщим вступлением в брак, который логично связал с развитием в Западной Европе в XV веке рыночных отношений. Русское дореволюционное общество, согласно эти концепциям, находилось в состоянии до демографического перехода с незападноевропейским типом брачности, ранним и всеобщим вступлением в брак, очень высокими как рождаемостью, так и смертностью населения. Казалось бы, если даже в пореформенной Российской империи черты чего-то другого не прослеживались, то что уж искать их в более ранние времена, хотя метрические книги в целом сохранились с середины XVIII века.

Имперская демография

Реальность всегда сложнее и интереснее любой теории. Автор этих строк ради поиска предков и научного интереса лично обработал десятки тысяч метрических записей пяти приходов в Европейской России за сто с лишним лет — с середины XVIII века до 1862 года: двух в Богородском уезде Московской губернии (окрестности Ногинска), одного в Черноземье (окрестности города Чаплыгина Липецкой области) и двух в Калязинском уезде Тверской губернии*.

Первый же вывод, который можно было сделать: в дореформенной России демографические процессы сильно отличались от местности к местности, где не только население росло с разной скоростью, но и заметно отличались, например, возраст вступления в брак, строгость соблюдения постов, число рождений вне брака, география поиска брачных партнеров и многое другое. Фактически люди жили не в одной, а в разных социальных реальностях, которые зависели от их культуры. Хотя все эти локации — это номинально сельское русское православное население.

Разумеется, общие тренды прослеживаются везде, и они хорошо соответствуют общей динамике населения Центральной России, которая давно известна историкам и статистикам. Более благополучными были 1790‒1820-е годы, исключая, естественно, время разрушительной Отечественной войны 1812 года, тогда как 1780-е и 1830‒1850-е были проблемными (в 1787 году в России был массовый голод, а с 1830-х страна жила от одной эпидемии холеры и гриппа до другой). Даже в лучшие периоды население росло не более чем на 1% в год, в XVIII веке в среднем на 0,6%, а в первой половине XIX столетия — на 0,5% в год. Для сравнения: в Германии в 1800‒1850 годах среднегодовой рост людности был вдвое, а в Англии почти втрое больше, чем в Центральной России.

Демографические проблемы в стране осознавались. Екатерина II в наказе Уложенной комиссии (1766) писала, что «редко и четвертая часть детей приходит в совершенный возраст», причиной чего является «непременно какой-нибудь порок или в пище, или во образе их жизни, или в воспитании». Ее современник Михаил Щербатов (1733‒1790), разбирая причины голода 1787 года, считает главными проблемами забрасывание земледелия крестьянами из-за стремления к лучшей жизни в городах, где они, по его мнению, занимались лишь «истреблением съестных припасов», но также верно отмечает и расцвет винокурения, начало массового вывоза зерна за рубеж и быстрое падение урожайности черноземов. Историки советских времен причинами демографической стагнации традиционно считали «растущую помещичью эксплуатацию» крепостных крестьян.

* Результаты исследований опубликованы в четырех академических статьях в журнале «Демографическое обозрение» Института демографии им. А. Г. Вишневского Высшей школы экономики. В первой сравниваются все три местности, в последующих детально рассматривается каждая из них:

Рязанов В. А. (2021). Особенности демографических процессов в Европейской России в XVIII‒XIX веках: опыт анализа метрических книг трех православных приходов. Демографическое обозрение, 8 (3), 20‒41. https://doi.org/10.17323/demreview.v8i3.13265

Рязанов В. А. (2022). Особенности демографических показателей промышленного крепостного населения XVIII‒XIX веков: метрические книги села Кудиново Богородского уезда 1777‒1862 гг. Демографическое обозрение, 9 (2), 4‒21. https://doi.org/10.17323/demreview.v9i2.16203

Рязанов В. А. (2023). К демографической и социальной истории Черноземья: данные метрических книг и реестров населения в контексте исторических источников. Демографическое обозрение, 10 (3), 103‒124. https://doi.org/10.17323/demreview.v10i3.17972

Рязанов В. А. (2025). Социально-демографические черты традиционных общин с опережающими темпами роста численности населения: два прихода Калязинского уезда в 1760‒1862 гг. Демографическое обозрение, 12 (4), 147‒172. https://doi.org/10.17323/demreview.v12i4.30420

В мире лопаты и челнока

Богородский уезд — северо-восточная часть нынешней Московской области, край Мещерской низменности с живописным, но малопригодным для сельского хозяйства ландшафтом. Села Кудиново и Бисерово, документы которых сохранились в архивах, существуют и сейчас и представляют собой полудачные дальние пригороды столицы. В низинах — обширные болота, на возвышенностях — леса на бедных песчаных почвах. Людей, которые здесь жили, издавна выручали разные неаграрные занятия, тем более что Москва с ее рынками по меркам российских пространств совсем рядом. В 1760-е годы жизнь этих мест существенно изменилась: правительство снизило экспортные пошлины на зерно, и за десятилетие хлеб, которого здесь вечно не хватало, подорожал вдвое. Крестьяне двух приходов и раньше занимались надомным ткачеством, а теперь этот доход стал вопросом выживания.

На процесс адаптации к рыночным отношениям сильно повлияла принадлежность деревень в приходах: в Кудинове они были помещичьими, а в Бисерове — государственными. Логично было бы ожидать, что «крепостная эксплуатация» в новой реальности поставит кудиновских крестьян на грань жизни и смерти, а их лично свободные соседи будут чувствовать себя лучше. Однако метрические книги (по этой местности они сохранились с 1777 года, более ранние сгорели в пожаре Москвы в 1812-м) говорят об обратном. В помещичьих деревнях прихода Кудинова женились раньше и на более молодых женщинах, имели больше доживших до взрослых лет детей, население здесь росло на треть быстрее. Более того, многие крестьяне настолько благоденствовали, что смогли перейти в торговые сословия, и к середине XIX века уже каждый двенадцатый ребенок в приходе рождался у купцов и мещан.

То, что крепостные жили лучше свободных, — шокирующий, но статистически корректный вывод. Конечно, можно вспомнить и сверхвысокий естественный прирост числа рабов в США в первой половине XIX века (2‒3% в год), хотя это какая-то неприятная аналогия. Пионерная индустриализация в Богородском уезде в XVIII веке во многом шла усилиями помещиков. В частности, в приходе Кудинова в 1770 году обер-провиантмейстер Матвей Окулов (1734‒1819) построил текстильную мануфактуру, вокруг которой быстро стал развиваться «частный бизнес» крепостных крестьян прихода этого храма. Вся их деятельность была юридически несамостоятельной и формально являлась частью хозяйства помещичьих вотчин, в которых они жили, а дворяне, как известно, в Российской империи налогов не платили. Более того, в случае трудностей община, связанная круговой порукой, могла и финансово поддержать проблемные домохозяйства. Кроме ткацкого дела в приходе процветало производство кирпича: всю зиму крестьяне рыли мерзлую глину, а летом занимались обжигом и поставкой стройматериалов на многочисленные московские стройки (после Чумного бунта 1771 года об опустившемся городе вспомнили, многие построенные тогда здания вроде дома Пашкова, дома Юшкова, усадьбы Царицыно, Петровского путевого дворца и старого здания Университета стоят и поныне). Вскоре в приходе появились и полноценные кирпичные заводы.

У государственных крестьян Бисерова дела шли неважно: индустриализация здесь не пошла дальше надомного ткачества, из более или менее прибыльных занятий популярным был извоз. Уже в последней четверти XVIII века из-за экономических трудностей люди здесь начали массово откладывать брак. В то время юношам жениться можно было с 15 лет, но реально средний возраст женихов к началу XIX века превышал 20 лет и потом быстро рос, перевалив к середине столетия за 25 (далеко до западноевропейских 27‒29 лет, но тоже немало). Невесты были ровесницами, а часто даже старше женихов, причем происходили, как правило, из совершенно других приходов. Родных и близких людей в Бисерове у них не было, зато в семье мужа их встречали его возрастные незамужние сестры, тетки и племянницы. Прецедент массового девства был создан той же эпидемией чумы 1771 года, которая сильнее выкашивала мальчиков, и спустя годы для многих девушек женихов просто не нашлось.

На демографии прихода браки поздно вставших на ноги мужчин, в отличие от Западной Европы, отражались не лучшим образом: если в Кудинове до взрослых лет доживали 30‒40% детей, то здесь на 10 процентных пунктов меньше. А смертность от внешних причин, актуального и сейчас индикатора бытового и социального неустройства, здесь была выше в два раза. Теория демографического перехода, напомним, говорит, что рождаемость снижается вслед за снижением смертности, но статистика вотчины Бисерова пытается ее «опровергнуть»: в 1830‒1840-е годы малыши здесь умирали чаще, взрослые — раньше, а рожденных детей в семьях становилось все меньше.

В мире сабли и серпа

Когда демографы описывают традиционное русское общество, от которого социум к середине XX века ушел уже очень далеко, то обычно говорят, что оно аграрное, религиозное, общинное, культурно, экономически и социально замкнутое и консервативное. И конечно же, с максимально высокой рождаемостью. Подмосковное население уже во времена Екатерины II и ее внуков лишь с очень большой натяжкой можно считать сельским в традиционном смысле этого слова. Ведь если на «худых» песчаных почвах не прокормиться, люди не будут жить и работать на земле, а значит, аграрных общин там не будет. И оседлые земледельческие сообщества с традиционным демографическим поведением нужно искать там, где агроклиматические условия лучше, где земля должна щедро вознаграждать тех, кто из поколения в поколения трудится на ниве.

И действительно, в XIX веке 40% всего населения Центральной России жило в Черноземье, это такой демографический вес, что все социальные и культурные паттерны этого района должны были оказывать огромное влияние на общую картину дореволюционного русского социума. Который, как мы предполагаем, был аграрным и традиционным. Но изучение демографических документов села Большой Снежеток в нынешней Липецкой области говорит о том, что черноземная реальность сильно расходилась с классическими моделями.

По меркам тысячелетней истории России черноземный фронтир со степным Диким полем был колонизирован очень поздно — только в XVI‒XVII веках там появились крепости с засечными линиями, которые были призваны в первую очередь остановить набеги степняков, а не наполнить страну хлебом. Культурная закваска, модельная социальная группа русского Юга — это однодворцы, потомки военных первопоселенцев очень пестрого происхождения (среди них были обедневшие ветви московских боярских родов, выходцы из казаков, народов Поволжья, западнорусских земель). За службу государю они получали земельный надел и жалованье, но первый должны бы обрабатывать крестьяне, а их почти не было (все поместье однодворца — один-единственный двор, отсюда название), а последнее платилось нерегулярно. В итоге многие однодворцы или стремились записаться в «полки иноземного строя» с твердым достатком, или перемещались с места на место в поисках более крупных черноземных наделов, которые при минимуме агротехники давали бы высокие урожаи.

Приток «обычного» крестьянского населения в Черноземье власти долго ограничивали: до начала XVIII века владеть землей в бывшем Диком поле могли только те, кто нес там службу. В итоге, когда поток крепостного населения все же хлынул на русский Юг, там уже были сформированные сети поселений, способы хозяйствования и синтетическая фронтирная культура (ее материальными чертами были, например, глухие, без окон, стены обращенных к улице дворов, почти как в мусульманских странах, или носимые женщинами особые подвески сзади для защиты от дурного глаза, как у мордвы). Однодворцев было много — даже в середине XIX века они составляли четверть населения русского черноземного Юга.

Отличительные черты однодворческих сообществ — наследственные фамилии (полученные от давних служилых предков, в том числе благородного происхождения), нелюбовь к земледелию (для казаков вплоть до конца XVII века это привязывающее к месту занятие было вообще под запретом), охотное участие в миграциях (в том числе дальних, в Оренбургскую губернию) и общая подвижность (однодворцы могли брать невест даже за многие километры от родного села, но из своей среды), четкое отделение себя от крестьян.

Однодворцы были лично свободными людьми, но почти не занимались предпринимательством и не переходили в другие сословия. Личная свобода проявлялась в другом. В Снежетке почти не соблюдали посты, толерантно относились к внебрачной рождаемости не только у вынужденно оставшихся в одиночестве вдов и солдаток, но и, выражаясь юридическим языком того времени, «девиц», метрические книги отмечали в приходе случаи «французской болезни» (сифилис). Если кто-то хотел вступить в брак, но к этому были объективные препятствия (кто-то из желающих уже состоял в браке или же не имел «совершенных лет к супружеству»), они легко преодолевались. При этом средний возраст вступления в брак не был низким и иногда начинал приближаться к подмосковным цифрам — люди не очень торопились увеличивать число рабочих рук для работы на земле, хотя больше заниматься тут особенно было нечем.

Однодворцы долгое время сами составляли и подавали ревизские сказки. Метрические книги вели церковнослужители, но влияние прихожан на то, что там было написано, было большим. Например, жителям Снежетка показалось неправильным, что при крещении и венчании есть, соответственно, крестные и поручители, а при отпевании никого нет. Так в метриках появились «свидетели погребения». Или показалось верным расширить перечень поручителей по браку за счет женского населения села. Или измерять авторитет усопших родственников заявленным возрастом смерти («культ аксакалов»), который в книгах легко достигал и 110, и 120 лет, хотя в реальности никогда не превышал 85. При этом даже каменного храма в огромном приходе за столетия так и не построили.

О социальных и экономических бедах Черноземья, когда это была густонаселенная территория (правда, почти без крупных городов), писали и социологи, и авторы вроде Ивана Тургенева (1818‒1883), Николая Лескова (1831‒1895) и Ивана Бунина (1870‒1853), уроженцев тех мест. Если про русское городское общество XX века блестящий публицист и демограф Анатолий Вишневский (1935‒2021) заметил, что это «бурги без буржуа», то предыдущее сельское, видимо, стоило назвать «пейями без пейзан».

В мире заповедей

Если появление традиционного аграрного общества в русских реалиях может быть вообще никак не связано с агроклиматическими условиями и процветающим земледелием, где же тогда его искать? Два прихода в Калязинском уезде (села Яринское и Будимирово) в эпоху ревизских сказок выделялись особенно высокими темпами роста населения — на 30‒60% выше, чем в Центральной России и Тверской губернии. Особый колорит этой динамике придает то, что население росло исключительно за счет превышения рождаемости над смертностью, поскольку за сто лет внешних мигрантов в двух вотчинах почти не было. Понятно, что у калязинского «демографического чуда» должны быть какие-то причины.

Сразу ясно, что искать их следует не в особой ресурсной обеспеченности. Эта местность довольно глухое место, еще в середине XVIII века две трети территории там было покрыто лесами. Одна из местных деревень даже носит говорящее название Волковойна. Более того, в XIX веке площадь пашни здесь даже сокращалась в пользу пастбищ, то есть пытаться извлечь из местных земель сверхвысокие урожаи население не пыталось. Основная масса трудоспособных мужчин занималась другими делами — плотничали в Москве, работали на местных кузницах, небольших производствах, нанимались на фабрики и фабрички. Система «Яндекса» находит калязинских тружеников в Москве, где они, как правило, жили большими артелями в одном месте. Однако основные заработки приносили все же местные промыслы — те, кто ими занимался, жили даже внешне лучше (например, имели «белые» избы с печной трубой). Правда, распространение сторонних занятий в этой местности началось явно позже начала опережающего роста населения, так что его причины были иными.

Самая, наверное, яркая черта калязинских приходов — сверхранние браки мужского населения. Поскольку метрики здесь велись отлично, узнать возраст женихов не составляет большого труда: в XVIII веке под венец здесь шли даже достоверно 11-летние юноши. Когда в 1775 году мужской брачный возраст повысили до 15 лет, а в 1830-м до 18, он, как правило, и соответствовал этим минимальным цифрам. Невесты были обычно на год-два старше. От таких венчаний до рождения первенцев проходило обычно не меньше трех-четырех лет. Даже в конце XIX века земские врачи в России замечали, что браки раньше 20 лет нежелательны, поскольку один или оба супруга могут быть еще физиологически незрелыми. Сейчас, спустя столетие акселерации, эти цифры кажутся почти невероятными. Зачем же было женить подростков? Новая экономическая и социальная ячейка общества от этого не появлялась — жених, как правило, продолжал жить в большой расширенной семье с родителями, такими же женатыми братьями, дядями и т. д. В жизни невесты тоже радикальных перемен не происходило: почти все браки в этих приходах были внутри самих общин, и так продолжалось из поколения в поколение. В итоге невеста продолжала жить рядом с родными, да еще и была в многократном, хотя и дальнем родстве с мужем и его семьей.

Ранние браки сводили к минимуму внебрачную половую жизнь, и действительно, последствий «вольностей до венца» в приходах почти не было: не только внебрачные рождения, но и случаи, когда невеста шла под венец уже беременной, были единичными. Местное сообщество на общем фоне было достаточно религиозным — здесь не только избегали блуда, но и старались соблюдать посты, что отражалось на сезонности рождения детей и немного помогало увеличить их дожитие до взрослого возраста. А даже 50‒60% доживших при пяти-шести детях на брак — очень хорошая заявка на демографическую победу. Почти все население приходов из года в год ходило к исповеди и старалось вести трезвую жизнь, поскольку наказание за ее отсутствие следовало и после смерти (зароют в болоте без отпевания).

Социальный контроль в общинах был, судя по всему, жестким, но за сто лет их так никто и не решил покинуть — ресурсы только привносились в сообщества извне, но не выводились из них. Вроде бы поучительный пример для современности, вот только понятно, что сейчас вряд ли найдется много желающих так жить. Даже для того времени подобная жизнь, скорее, исключение. Поэтому калязинские демографические показатели с выдающимися темпами роста населения так сильно выделяются на общем фоне.

ИИ ждут великие дела

Семплированием демографических данных прошлого в России, подобным проделанному автором, занимаются все исследователи — единой базы данных статистики метрических книг в стране нет и непонятно, когда она появится. В каждом уезде десятки приходов, в губерниях десятки уездов, в стране десятки губерний. А учитывая, что книги велись каждый год и каждая содержала десятки, а то и сотни записей, можно представить, какое море статистических данных до сих пор скрыто в российских архивах. Во многих развитых странах детальные генеалого-демографические базы данных появились еще в 1970-е годы. Сейчас, в эпоху искусственного интеллекта, трудоемкие задачи расшифровки и систематизации метрик уже не кажутся очень сложными. ИИ с легкостью напишет скрипт, нужный программный код, правильно организует табличный файл. Вслед за роботом-расшифровщиком «Яндекса» вполне может появиться и робот-статистик, который собирает из записей базу данных и считает нужные показатели, и робот-генеалог, который строит генеалогическое древо. Представим себе, что в недалеком или далеком будущем любой житель России сможет не только в доли секунды узнать о своих предках, например деде или прадеде, но и посмотреть, как демографическая статистика местности, где они жили, выглядела на общем фоне в 1780 или в 1840 году, с геопривязкой в разрезе царских уездов или современных районов.

Оцифровка архивов и технологии ИИ сделают историю страны ближе и объективнее. Пока процесс идет туго

Реализация такого проекта была бы нужна не только любопытствующим чудикам, как представляют генеалогов многие сотрудники архивного дела, но и всему обществу. Во-первых, появление полной картины социальной истории страны хотя бы с середины XVIII века (средний горизонт сохранности метрических книг) позволило бы трезво и объективно смотреть на историю страны, ведь то, как жили и чувствовали себя люди, — неплохой критерий оценки тех или иных эпох. Во-вторых, появление семейного, личного измерения истории в корне изменило бы отношение к ней. Сейчас люди в лучшем случае знают, что победу в Великой Отечественной войне одержали дедушка Саша, дедушка Петя, дядя Коля и дядя Толя, а не Сталин и Берия. А как было бы хорошо, если бы мы знали, что в ополчении 1812 года сражался пращур Михаил, выживал в годы Смуты пращур Куприян, а под знаменами Ивана Грозного за рубль и надел в степи стоял пращур Трофим.

«Напиши сочинение, почему Россия — это великая держава» — типовое задание из современного школьного учебника. Хотя изучению истории в нынешних реалиях отводится едва ли не больше времени, чем математике и иностранным языкам вместе взятым, воспринимается она то ли как книга жанра «Мифы и легенды Древней и Новой Руси», то ли и вовсе как некролог (где или хорошо, или ничего). С пониманием того, что, изучая историю России, мы рассматриваем не массивный сухостой, а живое древо, листиками которого являемся, а понятие «предки» из современных нормативных документов не абстрактное, а вполне конкретное, отношение к прошлому нашей страны стало бы более заинтересованным, трезвым и объективным. А у молодых поколений появилось бы больше желания связать с Россией будущее.