— Цели нацпроекта довольно амбициозные: снижение импорта химической продукции до 30 процентов, рост выпуска малотоннажной химии почти в три раза, плюс три триллиона рублей выручки. Насколько это вообще реалистично?

— Цели амбициозные, но в целом достижимые — при условии системной и согласованной работы всех участников. Их важно рассматривать в комплексе.

Снижение доли импорта до 30 процентов — вполне реалистичная, я бы даже сказал консервативная цель. Санкции и политика импортозамещения уже объективно толкают отрасль в эту сторону. Главный вызов здесь не просто заместить объемы, а заместить качество и номенклатуру, особенно в сегменте высокотехнологичной и специальной химии. При этом надо честно признать: в ряде случаев производить в России все равно дороже.

Рост выпуска мало- и среднетоннажной химии на 180 процентов — самая сложная и ключевая задача. Фактически речь идет о почти трехкратном росте, а это уже революция в структуре отрасли. Хотя дьявол кроется в деталях: смотря как считать этот рост. В любом случае успех здесь будет зависеть не только от запуска новых производств, но и от формирования устойчивого спроса со стороны смежных отраслей: авиастроения, электроники, медицины, строительства. И это критическое условие.

Что касается выручки в три триллиона рублей, это производный показатель. Он достижим, если акцент будет сделан на высокомаржинальную продукцию — полимеры, композиты, спецхимию, а не на сырье. При этом важно помнить: выручка — это не прибыль, и здесь есть риски, связанные, например, с волатильностью цен на традиционный экспорт.

В целом я бы оценил достижимость целей на уровне 70–80 процентов при текущем уровне поддержки и особенно при нынешней ключевой ставке. Для стопроцентного результата потребуются дополнительные меры, прежде всего по стимулированию внутреннего спроса и межотраслевой кооперации.

— Почему именно малотоннажная химия сегодня становится ключевым направлением?

— Потому что это уже не инициатива отдельных компаний, а государственная стратегия. Санкции показали, что отсутствие даже одного компонента может остановить целые производства — так называемая проблема одного процента.

Эту логику питает несколько факторов. Первый и очевидный — санкционное давление и курс на импортозамещение. Исчезновение поставок критически важных компонентов создало «горящий» спрос. Ситуация, когда отсутствие одного реагента останавливает целое производство, заставила по-новому взглянуть на безопасность цепочек.

Второй фактор — системный государственный подход через развитие технологических цепочек. Тот подход, о котором мы говорили несколько лет назад, теперь лег в основу нацпроекта. Было выявлено и описано 23 приоритетные химические цепочки, охватывающие более 700 стратегических продуктов. Это уже не точечное латание дыр, а системный ответ на вызовы.

И наконец, для самого бизнеса малотоннажная химия — это вопрос стратегической диверсификации и перехода от низкомаржинальных базовых продуктов к продукции с высокой добавленной стоимостью. Целевой показатель нацпроекта — рост выпуска мало- и среднетоннажной продукции в 2,3 раза к 2030 году — четко задает этот вектор.

Да, внутренний рынок часто недостаточен для рентабельности, но успешная переориентация экспорта удобрений на страны БРИКС показывает, что аналогичная модель возможна и для продукции МТХ.

— По какому принципу формировался список из 23 приоритетных технологических цепочек и более 700 продуктов в нацпроекте? Что попало в фокус?

— Отбор шел не по одному, а по комбинации критериев, которые вместе образовали своеобразную «матрицу приоритетности». Во-первых, оценивалась критическая импортозависимость — по многим позициям она превышала 80–90 процентов. Во-вторых, учитывался мультипликативный эффект для смежных отраслей: способность одного нового химического продукта дать импульс развитию целого ряда других отраслей. В-третьих, наличие в России научно-технологического задела: патентов, компетенций в вузах и НИИ. Четвертый критерий — доступность или потенциал сырьевой базы внутри страны. И наконец, соответствие глобальным технологическим трендам, таким как развитие легких или биосовместимых материалов.

Продукт, который оказывался на пересечении этих критериев, например сверхпрочный полимер ПЭЭК для авиации и медицины, автоматически получал высший приоритет.

Успех будет зависеть не только от запуска новых производств, но и от формирования устойчивого спроса со стороны смежных отраслей: авиастроения, электроники, медицины, строительства. И это критическое условие

— Ключевыми приоритетами нацпроекта названы полимеры, композиты, редкоземельные металлы и малотоннажная химия. Достаточно ли этого выбора для комплексного развития отрасли?

— Это правильный выбор, но пока это скорее каркас, а не вся конструкция.

Я бы добавил еще два ключевых блока. Первый — функциональная химия: катализаторы, добавки, пигменты, специальные растворители, высокочистые реактивы. Без этих «витаминов для промышленности» невозможно ни качество полимеров, ни развитие композитов.

Второй — «химия жизни»: фармсубстанции, современная агрохимия, биоразлагаемые материалы. Это напрямую связано с безопасностью и качеством жизни.

— Какие еще перспективные проекты, на ваш взгляд, заслуживают внимания?

— Я бы сделал акцент на те, которые замыкают технологические цепочки и создают принципиально новые рынки.

Во-первых, это производство поликарбонатов и специальных оптических пластиков. Они критически важны для медицины, оптики и электроники, а сегодня их поставки почти полностью зависят от импорта.

Во-вторых, создание полного кластера по производству кремнийорганических соединений — силиконов. Это универсальные материалы с тысячами применений: от герметиков и покрытий до медицинских изделий.

В-третьих, проекты в области водородной энергетики и современных аккумуляторов: производство мембран, электролитов, компонентов для топливных элементов. Это химия будущего.

И наконец, развитие агрохимии нового поколения — речь идет не просто об удобрениях, а о новых, в том числе биологических, средствах защиты растений и стимуляторах роста.

— С 2022 года в отрасль инвестировано почти пять триллионов рублей. Из них Фонд развития промышленности вложил 85,6 миллиарда. Насколько достаточна господдержка, на ваш взгляд?

— Цифры, безусловно, впечатляют. Однако ключевой вопрос не столько объем, сколько механика и эффективность этой поддержки. Льготные займы ФРП — это хороший, но точечный инструмент. Он хорошо работает для проектов с понятной экономикой и коротким циклом окупаемости.

Но для действительно прорывных, «длинных» и высокорисковых проектов, таких как производство полиамида-66 или композитов для перспективного двигателя ПД-35, нужны уже иные, более гибкие инструменты. Это прямое участие институтов развития (ВЭБ.РФ, «Роснано»), механизмы концессий, создание закрытых рынков с гарантированным госзаказом, формирование консорциумов с участием государства. Зачастую здесь проблема даже не в деньгах, а в отсутствии гарантированного первичного спроса. И вот в части создания этого гарантированного спроса господдержка пока явно недостаточна. Требуются более смелые меры, аналогичные, например, офсетным контрактам в оборонке.

Пройти «долину смерти»

— Нацпроект делает ставку на усиление роли науки. Как вы оцениваете готовность промышленных компаний к реальному партнерству с вузами, а не к разовым заказам?

— Готовность есть, но она пока осторожная и инструментальная. Компании идут на партнерство, когда видят перед собой конкретную, осязаемую задачу с понятным коммерческим выходом — например, разработать новый катализатор или рецептуру материала.

Главная же проблема лежит в так называемой долине смерти — в огромном разрыве между лабораторным образцом и опытно-промышленной установкой. Эта стадия требует серьезных инвестиций, особых компетенций и несет высокие риски. Промышленность, как правило, не готова эти риски на себя брать, а университеты и академические институты не могут.

Решение видится в создании инжиниринговых центров полного цикла на базе сильных университетов, возможно в форме государственно-частного партнерства. Их задача — профессионально «вытягивать» перспективные разработки из лаборатории до уровня пилотного образца, готового к передаче в промышленность. Сейчас появляются соответствующие конкурсы и программы поддержки, но пока они в основном доступны для крупного бизнеса.

— Есть ли уже удачные примеры такого взаимодействия между наукой и производством в спецхимии? Получила ли эта работа продолжение?

— Да, такие примеры есть, и, что особенно важно, эта работа стала своего рода прототипом для ключевых элементов современной государственной политики, заложенной в нацпроект. РХТУ, например, может гордиться тем, что некоторые его инициативы переросли из точечных в системные.

Было реализовано несколько успешных проектов совместно с отраслевыми партнерами. Сегодня к этой работе подключилось множество других университетов и академических институтов, появились профильные экспертные советы при Госдуме. Все это говорит о формировании устойчивой экосистемы.

К сожалению, в последнее время РХТУ, на мой взгляд, несколько потерял темп как драйвер этих процессов из-за внутренних проблем. Но я надеюсь, что для университета наступит пора возрождения в интересах всей химической отрасли страны.

— В одном из прошлых интервью («Нужно больше заводов», «Эксперт» №48 за 2022 год) вы приводили пример монохлоруксусной кислоты: текущий спрос — семь тонн, а потенциальный, с учетом новых производств, — 42 тысячи. Как правильно оценить такой скрытый спрос? И главное — как убедить бизнес инвестировать в продукт, масштабного спроса на который сегодня еще нет?

— Оценить потенциальный спрос помогает функционально-аналитический подход. Не нужно спрашивать, сколько нужно этой кислоты. Нужно задать другой вопрос: какую функцию она выполняет? Например, ацетилирование. А затем провести кросс-отраслевой аудит и найти все существующие и потенциальные производства в стране, где необходима именно эта функция. Этим должны заниматься отраслевые институты развития и ассоциации.

Стимулировать же инвестиции в будущий спрос только льготными кредитами невозможно. Здесь нужен комплекс мер. Во-первых, создание «витрины технологий» — наглядной демонстрации для смежных отраслей, какие новые продукты они могут выпускать, если у них появится доступ к этому веществу. Во-вторых, организация «мягких» обязательств — предварительных соглашений с потенциальными потребителями о закупке определенных объемов после запуска производства. В-третьих, подключение государства как «первого покупателя» через пилотные проекты и госзаказ. И наконец, совместное финансирование рисков на самой сложной — начальной — стадии вывода продукта на рынок. Это системная работа, выходящая за рамки традиционной промышленной политики, но без нее прорыв в малотоннажной химии невозможен.

Быть лидером

— Какие еще ограничения мешают развивать отрасль? Кто и как может помочь их преодолеть?

— Оптимизм есть, но трудностей хватает. Прежде всего, химия — это не IT, здесь проекты реализуются долго, от трех до семи лет. В таких условиях высокая ключевая ставка Центробанка напрямую и прогнозируемо ведет к снижению инвестиций в отрасль на 15‒20 процентов в этом году. Бизнес стал осторожнее, рублевое финансирование — дорогим, а доступ к валютному ограничен. Здесь критически важна роль институтов развития в предоставлении долгосрочного, в том числе валютного, финансирования для экспортно ориентированных проектов.

Второй вызов — кадровый. Острый дефицит специалистов будет только расти. Ранее мы в вузах реагировали точечно, создавая программы под запрос конкретного заказчика. Но сегодня нужна уже системная государственная стратегия опережающей подготовки кадров, разработанная Минобрнауки и Минпромторгом совместно с отраслью.

Третий фактор — регуляторный. Взаимодействие с контролирующими органами, такими как Ростехнадзор, зачастую занимает много времени, удлиняя и усложняя «клиентский путь». Решением могут стать дальнейшее развитие сети индустриальных парков, цифровизация административных процедур и последовательная «регуляторная гильотина».

И конечно, остается зависимость от импорта сложного оборудования и специализированного программного обеспечения для управления процессами. Санкции эту проблему обострили. Частично ее решают совместные проекты компаний по созданию отечественных аналогов, но поддержку этим усилиям нужно продолжать и наращивать.

— Сегодня доля химической промышленности в ВВП России — около 1,8 процента, тогда как в Китае это более 10 процентов. За счет чего можно сократить этот разрыв? И возможны ли разговоры о технологическом лидерстве в таких условиях?

— Это отставание — прямое следствие деиндустриализации девяностых и сырьевой модели экономики. Сократить разрыв можно только через, условно говоря, двойной переход.

Первое — это глубокая переработка собственного сырья. Вместо экспорта этана, пропана, метанола (тем более что дорога в Европу сейчас закрыта), нужно создавать полные цепочки до готовых полимеров и конечных продуктов. Этим сейчас активно занимаются «Сибур» и другие компании.

Второе — формирование новых рынков с высокой добавленной стоимостью. Химия сама по себе не существует: она является инфраструктурой для авиации, автопрома, электроники, фармацевтики, строительства. Рост доли химии в ВВП невозможен без развития этих отраслей.

Что касается технологического лидерства, важно понимать: это не конечная точка, а постоянный процесс. В условиях частичной изоляции говорить о глобальном лидерстве в классическом смысле не приходится. Но вполне возможно и необходимо таргетированное лидерство в критических нишах — там, где у нас есть научный задел или острая потребность. Это специальные полимеры для Арктики, авиационные композиты, катализаторы для собственных процессов.

Сегодня лидерство — это прежде всего суверенитет технологий, а не доминирование на мировом рынке.

— А как можно совместить суверенитет с участием в мировых научных трендах?

— Это не противоречие, а новая конфигурация. Суверенитет — это контроль над критическими технологиями, без которых невозможна безопасность и функционирование базовых отраслей. Здесь мы должны опираться на себя или на надежных партнеров. А мировые тренды (цифровизация, зеленый переход, экономика замкнутого цикла) — это язык и стандарты современного развития. Мы должны их активно изучать, адаптировать и, где возможно, предлагать свои решения (например, технологии переработки полимеров в условиях холодного климата).

Нам нужна селективная интеграция: участие в открытых научных коллаборациях, покупка лицензий на некритичные технологии, адаптация глобальных решений под свои условия и предложение собственных нишевых разработок.