Чанцев представляет тот вид культуры, которая никогда не умела и, по счастью, никогда не научится играть во все виды маркетинговых игр популярности. Он свободен от партийных и клановых приоритетов, он избегает споров, не участвует в яростных столкновениях блогеров. С такой позицией рассчитывать на «имя» трудно. Но каждый, кто прочитал хоть одну его книгу или поговорил с ним, может рассчитывать на ту высокую нормальность и ясность, которую дает только настоящая большая культура.

Чанцев из тех стражей-невидимок, что сохраняют мерцающий в темноте свет. Такие были всегда и, дай бог, останутся. Жаль только, что их всегда было очень мало. А ведь это голос того правильно воспитанного духа, который только и может спасти человека.

Недавно в издательстве «Пальмира» вышел в свет второй том его большого проекта «В какой-то детской стране». Это эссе о современной литературе, музыке и культуре. Редакция «Монокля» поговорила с автором о том, как он чувствует себя во время геополитических и культурных кризисов.

— Япония — это страна вашего профессионального интереса. Как вас изменил японский опыт? Как вы применяете его в русском контексте?

— Очень важен вообще опыт другого, совершенно иных обыкновений. Раньше же слали дворянских детей и подмастерьев учиться в других странах или просто путешествовать несколько лет. Таким потрясающим опытом для меня и была стажировка в буддийском университете. 1999 год — тогда Япония была совсем инопланетно иной, а знаний о ней было мало, не как сейчас, когда все уже на сакуру, как по грибы, съездили. Это, повторю, было просто хорошим опытом, что все может быть иным, люди — другими.

Мне очень нравится японская тщательность, доходящая, на наш взгляд, до занудства, избыточная даже точность в планировании. Близка и японская манера диалога, вообще коммуникативная модель. Да, многое не говорится прямо, приходится считывать контекст и невербальные знаки, но и за грудки никто не хватает, топором правду-матку не рубит так, что только щепки летят. Неприличны вообще физические прикосновения, манера смотреть глаза в глаза и в душу залезать. Это сейчас — про «личные границы» — пришло и к нам, но в другом, искаженном виде, и дорогой не прямой, а через Запад, как те же суши.

Ловлю себя на том, что и в русском избегаю личных местоимений (не в ходу в японском), а сказуемое, как при японском порядке слов в предложении, норовлю в конец запрятать. Наши предложения начинаются, условно говоря, с декларативного и громкого «я пришел!», а японские строятся так: недостойный ваш слуга посмел явиться и явно помешать, за что и просит нижайше прощения. Хорошо это или плохо, а истина тут где-то посредине, во взаимообогащении культур явно.

Идеи и симуляции

— Вы много пишете о современной литературе. И почти каждый раз после ваших статей я думаю, что читать эти удивительные произведения не буду. Почему возникает ощущение, что все эти книги написаны не о реальной жизни, а о каких-то фантомах интеллекта, оторванного от человека? Девятнадцатый век пришел к выводу, что нельзя переступать границу греха, мне отмщение и аз воздам. Но двадцатый век, похоже, это чувство границы утратил. И мечется в безвоздушном пространстве свободы без Бога и без человека. Что вы думаете об этом?

— Решение не читать какую-либо книгу после рецензии совершенно нормально. Критик познакомил, читатель сберег свое время — задача почти выполнена. Интеллект же действительно давно оторвался и убежал вперед. Вот скоро человечество вообще машинный интеллект введет.

Интеллект давно отключен от духа, поэтому да, существует сам по себе. Недаром вокруг сплошные образы и метафоры подобного — то голова профессора Доуэля, то экспонаты в виде частей мертвого тела, то «Матрица» с разъемом для подключения в сети. Та же современная классическая музыка. Крайне мало кто напишет действительно прочувствованную вещь, как Шнитке или Губайдулина, но очень многие — такую продуманную, умственную вещь, которая требует объяснения многой специальной лексикой, воздействует исключительно на мозг, но не на то, что ниже его в теле расположено.

Этого много и в современной поэзии, и визуальном искусстве. Такие произведения вроде бы хороши, достойны, на приличном уровне созданы, но за ними никакой потайной дверцы в дальние таинственные чертоги нет, это исключительно симулятивная вещь в себе. Известно же о разных трактовках «Черного квадрата». То ли это лишь точка посреди исходящего окрест белого света, то ли средоточие поглощающей все энтропийной, смертной тьмы, икона или антиикона.

Но мы живем в этом нарушенном, извращенном, почти погубленном мире. Это та ситуация, в которой мы находимся и из которой очень вряд ли найдем в ближайшем будущем выход. Поэтому я пишу об этих идеях. Врага ведь как минимум надо знать в лицо и понимать, что таится за его маской.

— Есть русская традиция интеллигентности и западная традиция интеллектуальности. В чем разница? Себя к какой вы причисляете? Существуют ли в современной России эти практики?

— Меня, например, называют интеллектуалом (недавно даже публичным интеллектуалом назвали, что может даже и не очень прилично звучать, если воспринимать не как кальку с английского, а из логики русского языка). Называют так потому, что я часто пишу про сложные книги, да и пишу не очень просто (действительно не люблю упрощать, объяснять и разжевывать).

Получается, что одной лишь сложной лексики достаточно, чтобы получить ярлык на интеллектуальное правление, внешнего оказывается достаточно. А его, конечно же, недостаточно. Вот и развелись у нас интеллектуалы в изрядном количестве. А интеллигенты почти вымерли. Под влиянием, видимо, той среды, когда для статуса интеллектуала достаточно употреблять сложные и модные, желательно еще и заимствованные или криво построенные слова, определенный срез лексики. В интеллигенты же принимают как в очень закрытый клуб, даруют это звание, как рыцарям. И, думается мне, настоящие интеллигенты есть во всех странах, а сравнивать и меряться чем-то они себе, скорее всего, не позволят.

— Читая «Радугу тяготения» Пинчона, я была удивлена тем, что десятки сотрудников английских спецслужб времен Второй мировой войны в романе имеют блестящее гуманитарное образование. Это специалисты по Чосеру, по барочной музыке. И, видимо, это не фантазия автора. Не так давно в США похоронили одного магистра искусств — Генри Киссинджера. Но в России тысячи выпускников гуманитарных факультетов ведут жалкое существование. Что мог бы дать интеллектуал-гуманитарий стране?

— Я больше встречал «людей в погонах» не из лириков, а из физиков. Другой вопрос, что цельно образованный человек будет, хотя бы на уровне хобби, интересоваться вещами разных сфер. Кстати, те философы, с которыми я знаком, — а я испытываю комплекс неполноценности как раз перед философами и музыкантами, завидую им, поэтому и завожу эти знакомства и дружбы даже — неплохо устроены, делают свое дело, любят его, их лекции и книги востребованы.

Наше время дает возможность и тем, кто не институциализирован, проявлять себя и быть востребованным. В том же «Телеграме» множество философских и около разных наук каналов, их читают, люди получают настоящую популярность и даже славу. Интересно, что продвинутые интернет-стратегии вернули нас в древность и Средневековье: сейчас каналы скрыты за названием, имени автора мы часто и не знаем, а в старые века и понятия авторства не было, ведь автором всего был Бог. Такая вот смерть не автора, но его имени.

Про общую востребованность гуманитариев я не уверен. В нашей стране они успели дискредитировать себя как во власти, так и около нее. Нужны настоящие профессионалы, а с профессиями тоже дело не очень: после краха СССР многие специальности поначалу были не востребованы, сейчас они нужны, но мы пали под напором моды. Сначала требовались только менеджеры, лет пять-десять назад случилось засилье маркетологов, пиарщиков и прочих коучей. А нынешние исторические ракурсы показали, что нужны врачи, рабочие, инженеры. Надеюсь, этот пробел скоро восполнится. Мне уже поздно, но в следующей жизни я твердо намерен получать образование не для офиса, а для завода или НИИ.

Что мыслители дают стране? Страна может развиваться экономически, финансово, но без идеи и смысла это движение довольно ограничено и даже обречено. Так с той идеей и верой, что была в СССР, страна из праха стала империей, а империи, в которых заканчивается энтузиазм, в прах возвращаются, рассыпаются на мелкие страны-осколки.

— История России начала прошлого века — это довольно печальная повесть о роли интеллигенции в революционной катастрофе 1917 года. Достаточно вспомнить судьбу Первой Думы. Как вы считаете, современное российское образованное общество по-прежнему разделяет все те же либерально-большевистские взгляды или что-то изменилось?

— У меня очень большие сомнения по части этой публики. Во-первых, настоящей образованности очень мало, скорее подойдет ретротермин «образованщина», когда знания не глубинные, а наносные, сверху просто глянцем покрыли, внутренний не всегда качественный материал подретушировали макияжем и косметическим ремонтом. И даже там, где знания и ум есть, направлены они зачастую не туда, куда нужно. На личное — капитал настоящий и символический — они направлены. А ведь нужно — скажу пафосную вещь, но она единственно верная, да и высоких понятий не нужно бояться, это нас постмодернизм застращал — думать не о себе, а о других и о стране.

И да, боюсь, разделяют эти люди либеральные взгляды. У нас же либерализм крайне высокомерный и столь же ущербный. По традиции он против государства и страны. Они считают, что борются за свободы. Отличный мотив! А давайте представим себе одно допущение, просто эксперимента ради. Если бы — что на кухнях, что в интернете — наши либералы не воевали веками против государства, а поддерживали его? Вполне возможно, что и государство отвечало бы тем же: не преследовало либеральную интеллигенцию, не закручивало гайки.

Нам — да и всем — нужна третья сила. У нас либо оголтелые либералы, либо жесткие охранители. Все ведут не к утопии даже, а к тому образу страны, которого и не было никогда, и вообще невозможен он. А они тянут, будто хрупкую мебель пьяный грузчик пытается впихнуть в дверной проем, не видя, что он мал, габариты не проходят. Так везде, и на Западе тоже. На Востоке, кстати, получше. Поэтому и западные страны в кризисе перманентном, а Китай, Индия растут на старых корнях в новые мировые лидеры. На Америку посмотреть — не самое приятное зрелище, оскорбляющее эстетический вкус, но все же единственная империя, хоть и в периоде упадка, но так и быть. То Байден с разгулом левацкой, вокистской повестки, то Трамп с реднековской агрессивной патриархальностью. Обе вы хороши, как охарактеризовала Маргарита схватку склочных теток на коммунальной кухне.

А третьей силы — идеологии, мысли — нет. Есть, конечно, разные, но они слабы, невнятны, зачастую скомпрометированы. И я не исключаю, что эти две силы, не желая конкурентов, и скомпрометировали. Те же экологи представлены мечтателями-дурачками и используются в интересах той или иной корпорации. А какая еще есть общая идея, с которой не стыдно было бы солидаризоваться? Таковых нет, можно сколько угодно ходить с фонарем по интеллектуальным улицам, заглядывать туда и сюда.

— В девяностые годы Россия кинулась жадно читать всю наличную западную либеральную гуманитарщину. Однако в одном из своих критических очерков вы с сожалением пишете, что у нас, да и в мире вообще, в большом забросе традиционалистская идея. Почему? Чем эта идея интересна?

— Я бы не сказал, что традиционализм совсем заброшен. Чем в более глубокую бездну падает современный мир, тем больше к нему обращаются. Но да, одиночки, а не массы. Это идеи из тех, что всегда будут оставаться маргинальными, как и прочие прекрасные и дерзкие мечты.

Нужно, возможно, сделать сноску, что я не совсем традиционный традиционалист. У сторонников интегрального традиционализма принято читать и чтить прежде всего Рене Генона. Да, Генон велик, но, на мой взгляд, усложнял там, где можно этого не делать, а когда пишет о Востоке, то да, крайне знающ и погружен (сбежал из Франции в Египет, принял ислам), но все же к восточным вещам подходит с незатихающим западным сознанием. А ведь в исихазме и при любой другой молитве-медитации нужно заглушить белый шум в голове и потушить огонь страстей в сердце.

Юлиус же Эвола предельно ясен и актуален. Его книги — детальный разбор современности со всеми выписанными рецептами.

Крайне огрубляя, можно сказать, что традиционализму очень неблизок модернистский проект. Он напоминает, что было другое время, когда рациональность, интеллект не были отключены от духовности, а человек — от природы и нематериальных идей. Развитие было в полной мере гармонично, что минимизировало личные и общественные кризисы. При этом традиционализм не призывает возвращаться в пресловутый золотой век, но пересмотреть то, как мы живем сейчас, и пути в будущее.

Эрнст Юнгер и другие мыслители говорили про консервативную революцию. И тут речь идет про радикальный переворот, метанойю сознания, но не ради виртуального экономического роста и в пользу очередной партии, но ради возрождения древней мудрости. Согласитесь, ведь даже искусство Высокого Средневековья, когда еще были слышны, не заглушены и не отменены заветы древних, не просто выигрывает, но иным качеством обладает на фоне совриска в нынешних арт-галереях.

Нужен ли Бог в этом мире

— Насколько велико значение политического в вашем сознании?

— Мне, как все расхожие мудрости, не нравилась фраза «если ты не занимаешься политикой, она занимается тобой». Да, если не читать новости, может, и спокойнее будет, но ведь невозможно же. Мир влетел в такую зону турбулентности, что, не прочтя те самые новости, не будешь знать, где ты будешь через час. Нынешний мир похож на беспокойную ночь, когда один тревожный сон сменяется другим. Смотреть эти сны страшно, тревожно, но крайне захватывающе. Эти новые сюжеты интереснее книг, любых выдумок.

Вот мы узнали, что есть Ормузский пролив. Что его перекрытие — это катастрофа. Например, в московских клиниках из-за этого может закончиться некий поставляемый теми маршрутами гелий для МРТ. И тут становится понятно, как связан и хрупок мир. Это эффект бабочки здесь и сейчас. Тот же ковид был намеком и поводом пересмотреть все, но его никто не учел, все хотят, чтобы было как прежде, а плохое тут же забыть. Уроки никто не учит.

Мне очень жаль Венесуэлу, Иран и Кубу, которые собирается зачистить безумный ковбой Трамп. И народы этих стран жалко, и саму идею. Жаль, что в мире не останется даже островков самобытного иного, а все будут платить дань нефтью и свободами ради «Макдональдса» и тех либеральных свобод, которые не свободы никакие, конечно, а фуколдианский паноптикум тотального контроля.

— Что вы вообще цените в человеке? Сто лет назад человек означал безусловное богоподобие. А что сейчас? Как за сто лет изменилась наша антропология?

— Главное — это верность. Верность чему-то внешнему, другому, а не себе. Если она есть, есть и служение, и внутренний стержень. Человек может быть иных совершенно взглядов, но если он умен, то вы никогда не поругаетесь. Ум в данном случае — это пример того стержня, на котором держится внешняя конструкция. У многих, к сожалению, никакого стержня нет, будто образцом для подражания выбраны элиотовские «полые люди». Человек сейчас прежде всего требует внешнего комфорта. А это значит, что требования и интенции строительства его направлены вовне, а не вовнутрь и к себе. Но ведь весь человеческий опыт всегда об одном и том же: как только построишь внутреннее, так и внешнее само придет, «сами предложат и сами все дадут».

— Как вам живется в мире, где все идеологии и ценности оказались так безнадежно скомпрометированы? Что остается? В чем выход для каждого думающего человека и для общества в целом?

— Неуютно, как и всем. Остается «уход в Лес», по Юнгеру. Не эскапистское, но творческое перемещение в те области, где диктат современности не так дотягивается до индивида, а там он может заниматься неким созиданием, в том числе внутренней силы и достойных ценностей. В лесу, то есть на даче, я и пишу свои книги.

Главной задачей для человечества я бы назвал старый — лучше в новое время опять же ничего не придумали — проект русских космистов по борьбе со смертью и воскрешению умерших предков. Но меня, конечно, никто не спрашивает. И даже послезавтра человечество не начнет думать в этом направлении.

Поэтому у меня есть бизнес-план на более короткую перспективу. Это возрождение монархии. Сейчас политики сначала ведут популистскую активность для прихода к власти, потом за четыре года делают все, чтобы остаться у власти еще. В любом случае это ставленники и временщики, чья ответственность и планирование, сама логика мышления ограничены узким временным отрезком. Монарх же если и не правит, то манифестирует, эманирует те ценности и обыкновения, которыми страна жила века до и будет жить века после. Это краеугольный камень не временной конструкции.

— Мир сейчас переживает некий глобальный катаклизм. Кто и что выживет? Как будет выглядеть наше завтра?

— Все проекты и предсказания будущего развития, как известно, не подтверждались, история своенравно шла не по проложенным для нее маршрутам, а ломилась через бурелом. Сейчас даже Илон Маск не берется предсказать будущее — сам заявлял о полетах на Марс, но его же ракеты и падали. Он же говорил, что мы вступаем в эру сингулярности, то есть развития и изменений не по выведенным законам, а по непредсказуемой прямой.

Если попробовать неблагодарно и обреченно поиграть в предсказания, то, думаю, виртуальность не усилится, а пойдет на спад. И финансовый пузырь ИИ лопнет, и некоторые технокомпании уже сворачивают разработки в этом направлении. Да и следующий шаг — условное переселение в матрицу, трансгуманизм и прочее — все же сложно осуществим на данном этапе. Человеческая психика адаптируется медленнее, чем развивается научный прогресс, она опаздывает, ей нужно время и усилия на подстройку под радикально новое.

— Нужен ли Бог в этом мире? Ведь религия — это восстановление связи.

— Мы все больше живем без Бога. Этот процесс начался давно, с Просвещения уж точно, когда вместо просвещения наступило затемнение. Ширмами и плакатами рационализма, прагматизма и сциентизма отгородили главное, без чего нельзя. И результат виден все больше. Вместо того чтобы прийти к тому, что нам обещали, то есть к прогрессу физического, телесного и нравственно-морального, мы шли дорогами войн, конфликтов, эпидемий и все усиливающихся эгоизма, одиночества, фрустрации. Это развивается с геометрической прогрессией — достаточно посмотреть новости. Да, люди стали жить дольше, здоровее (и то далеко не все, а только тот миллиард, что золотой, и в больших городах скорее, чем в провинции). Но люди стали жить и тяжелее (продажи антидепрессантов зашкаливают, психологи и коучи — самая востребованная профессия), болея если еще не телом, то уже духом. Оказалось, Бога и веру не получается ничем заменить.

Люди — это сад. Он может быть и без садовника, ему, как ребенку, у которого пропали родители, сначала, может, и вольно, весело, а потом очень плохо. Свобода же не в самой себе, а в служении. И сад зарастет, одичает и в итоге вымрет. Но вместо возвращения садовника мы ставим пугала, изобретая все новых и новых кумиров. Очередной ИИ, в самом звучании которого заложена даже не угроза, а абсурд: желание отказаться от собственного интеллекта, заменив естественный искусственным. Везде в ходу заменители вкуса, неестественные продукты и вещи — теперь то же будет вместо мозга. Я хочу сказать про необходимость того морального корня, внутреннего компаса, который не только направил бы все процессы по некатастрофичному и верному пути, но и придал нам смысл. Те же технологии, которые, если представить, что бюджеты кидали бы не на ВПК и рекламу, а на медицину и науку, еще бы и ушли дальше гораздо.

Ода Москве

— Вы много путешествовали, прекрасно чувствуете городской текст. Орхан Памук в своем «Стамбуле» определил то, что сами турки признали главным для современной Турции: гез, культура печали. Могли бы вы сейчас, в 2026 году, рассказывая о Москве своего детства, определить некий наш современный русский гез?

— Мой родной район — Октябрьское поле. Да, хрущовки-хрущобы, старые кварталы, березы и тополя под окном, а на аллеях каштаны и канадские клены, что осенью краснели, как японские момидзи (дланевидные и японские клены — их яркий красный цвет осенью породил древнюю японскую традицию наблюдения за сменой времен года. — «Монокль») в прихрамовых садах. Рядом был парк в Хорошево-Мневниковской пойме, Москва-река, шлюзы, а за ними — Крылатское, выгибающееся, как кошка, велотреком. А в другую сторону — Серебряный бор. Со мной там гуляли в детстве, там были песчаные карьеры, что волшебнее и фантастичнее мира «Дюны» мне казались. Квартал исчез, увы, старые дома снесли, возвели новые башни, часто невпопад, рядом с башней-иглой башня-квадрат и дом-треугольник. И даже дороги изменились, распустились клубком новых развязок. Его не узнать.

Сейчас я живу около другой поймы — Строгинской. Там со времен ковида я выработал свои парковые тропки. От МКАДа почти, где вид с парковых островов на обгоревшие останки «Крокуса», вдоль реки с видом на Тушино и «Алые паруса», а потом мимо поймы, в Троице-Лыково, где посреди Москвы остались деревенские дома и пахнет дымом от печки зимой. Там и очень интересная церковь нарышкинского барокко с черными монастырскими куполами на пригорке над Москвой-рекой, напротив Серебряного бора.

Выделять что-то одно, какую-то черту и дух города вряд ли и нужно — у каждого он свой, на дне сердца в потайном кармашке для самого ценного хранится. Как у меня запах песочных печений, что пекли в кулинарии через пару домов от нашей улицы Народного ополчения, на маршала Жукова. Кстати, еще исчезнувшее слово, что уже маркирует время, — кулинария.

Я, конечно, грущу по родному району, этому месту детства, которого не осталось, по Москве прежней, но и не разделяю этого ужаса, когда под каждым постом с новостью о возведении нового здания куча дислайков и возмущенных комментариев. Москва — столица, мегаполис, центр всего в стране, и она должна развиваться. Я за то, чтобы было больше новой архитектуры, больше Сити и больше и выше небоскребов. Токио уже сдает позиции и стареет, но Гонконг и Шанхай красивы своими небоскребами, скайлайнами (skyline — линия неба) — линией города, его новым пейзажем.

Я против и распространенной критики мэра, городских властей. Москва действительно стала безумно удобным городом, где — и мы убедились в этом еще раз во время недавних отключений связи — буквально все можно решить за пару кликов в телефоне. Пусть будет так и дальше, туристы из тех стран, что к нам теперь не ездят, приедут и не узнают. Это будет, уже почти есть, город будущего.

Словом, я пою оду новому строительству. Многомиллионный город не может вечно жить в деревянной одноэтажной застройке. Но реновация и переселение — тяжелый психологически момент. Люди ведь пускают корни, споры соседских связей, прирастают к району — вырывать их с корнем и перекладывать в лукошко других мест травматично.