При этом наш венчурный рынок микроскопический. Если в 2021 году объем инвестиций в венчур в России составлял 191 млрд рублей, то уже через год из-за санкций и ухода иностранных инвесторов произошло резкое падение (см. график). Намеки на восстановление появились лишь в 2024-м, но этим дело и ограничилось. «Объем венчурных инвестиций в России сократился к первой половине 2025 года. За январь‒июнь 2026 года инвесторы вложили 4,6 млрд рублей, что почти на 48% меньше аналогичного периода прошлого года», — значится в совместном отчете «Состояние венчурного рынка России по итогам первого полугодия 2026 года», подготовленного аналитиками Московского венчурного фонда (МВФ) и рядом профучастников. На спад пошло и число сделок — 54 за январь‒июнь, это на 45% меньше, чем за аналогичный период 2025-го. Медианный чек вырос почти на четверть и составил 24,6 млн рублей.

Налицо еще одна особенность: почти половина сделок — синдицированные. То есть отдельных крупных активных инвесторов становится меньше и очередной стартап все чаще финансируется в складчину.

Венчур кончился?

Некоторые специалисты вообще говорят, что как таковой венчур в России умер, есть лишь отдельные сделки. Пессимистичное утверждение, но, в общем-то, цифры говорят то же самое. В первом полугодии 2026 года почти две трети российского венчурного рынка заняли пять крупнейших раундов объемом 2,8 млрд рублей. Например, раунд сделки «Архитех ИИ» (компания, специализирующаяся на создании решений для ИТ) составил 1,1 млрд рублей, обеспечив около 24% всего объема.

Однако, по оценкам специалистов, реальный рынок венчурных инвестиций в России заметно, возможно раза в три, больше, чем показывает статистика. Большинство сделок — непубличные и проходят в клубном формате: фонды и семейные офисы просто не раскрывают ни суммы, ни сами факты сделок, поэтому в отчеты они не попадают.

«Количество сделок сократилось, средний размер сделки скорее увеличился, что говорит о смещении фокуса интереса к более зрелым стадиям и более короткому горизонту окупаемости», — рассказал «Моноклю» партнер Kama Flow Евгений Борисов, но подтвердил, что сам объем венчурного рынка, по оценкам, в несколько раз больше официальных цифр.

Сегмент привлечения капитала усыхает: M&A все больше смещаются к Private Equity и венчурному инвестированию, а последнее часто превращается во обще в нечто вроде мезонинного финансирования — смесь частного кредитования и входа в капитал

Попутно усыхает и весь сегмент привлечения капитала: как говорили участники XVIII Российского конгресса Private Equity в конце сентября, сектор стратегических слияний и поглощений (M&A) все больше смещается к Private Equity (инвестициям в капитал компаний) и венчурному инвестированию, а часто это вообще нечто вроде мезонинного финансирования — смесь частного кредитования и входа в капитал. У инвесторов запредельные требования к доходности, и мало кто из компаний может их удовлетворить; продавать же доли по текущим низким ценам собственники не хотят.

Почему так получается? Главным фактором «в моменте», как уже сказано, стала жесткая ДКП. Зачем вкладываться в стартап, если традиционные бонды дают достаточно высокую доходность, да и депозиты тоже? А главное, эта доходность либо вообще без риска, либо риск очень невысок. Фоном остается отрезанность от внешних рынков (туда больше нельзя вывести компанию) и капиталов (они не придут сюда, чтобы вкладываться). Не возбуждает аппетита к риску и внешняя конъюнктура.

Отдельной строкой идут серьезные ограничения базы нашего венчурного рынка. «К сожалению, негосударственные пенсионные фонды в нашем рынке не участвуют, хотя должны. “Классика жанра” предполагает, что без длинных пенсионных и страховых денег рынок private equity существовать не может. Но в России аномальная ситуация: эти два основных класса инвесторов на рынке не присутствуют», — описывает проблему Евгений Борисов.

Игроков на венчурном рынке и в private equity немного: это управляющие компании «Альфа-Капитал», «Первая», ВИМ со своими закрытыми фондами, инвестиционная группа Kama Flow плюс государственные игроки вроде РФПИ и МВФ.

База закрытых фондов — состоятельные люди, так называемые ультрахайнеты. Так, потенциальный венчурный инвестор в УК «Альфа-Капитал» и ее фондах — это квалифицированный инвестор. Это предприниматели и собственники бизнеса, топ-менеджеры, те, у кого уже есть консервативные инструменты и они хотят добавить более рисковых активов. Часто инвесторы сами построили бизнес и хотят участвовать в чужом, но без операционной нагрузки. С этим в последние годы стало проще. До недавнего времени доля в непубличной компании была доступна только тем, кто лично знаком с основателем. Через фонд эту дверь открыли для гораздо более широкого круга — без чека в сотни миллионов, например путем инструмента коллективных инвестиций (ЗПИФ).

Роботы победили

Те же сделки с венчурным капиталом, которые все-таки заключаются, — это либо робототехника, либо ИИ-разработки. Может быть, такой перекос — следствие сравнительно низкого порога входа, ведь в отличие от производств этим отраслям деньги нужны не так быстро и не так много?

«Общая ситуация на рынке такова, что внешние инвестиции трудно привлечь любым компаниям. То есть денег мало. Почему? Потому что деньги дорогие», — объясняет управляющий партнер венчурного фонда brainbox_I, член совета директоров платформы brainbox.vc Сергей Егоров. Он, правда, сразу оговаривается, что очень хороший проект всегда найдет инвестиции в России, в том числе и не относящийся к ИИ и роботостроению.

В Московском венчурном фонде и вовсе напоминают, что потребность во внешнем капитале зависит прежде всего от бизнес-модели и стадии развития компании. У разработчика программного обеспечения первоначальные вложения действительно могут быть ниже, чем у производителя оборудования: ему не нужно создавать производственную площадку и закупать комплектующие. Однако разработка сложного продукта, привлечение специалистов, вычислительная инфраструктура и расширение продаж тоже требуют значительных средств — зачастую задолго до того, как бизнес начинает окупаться.

Запуск физического производства добавляет расходы на оборудование, испытания, сертификацию и подготовку серийного выпуска. Поэтому c переходом от разработки к производству потребность в деньгах может существенно увеличиться. Например, привлеченные компанией ROBO (производит сервисных роботов) в этом году 500 млн рублей предназначены для масштабирования бизнеса, развития платформы и подготовки к локализации производства роботов для коммерческого клининга.

Ну и, само собой, область Industrial Tech (промышленные технологии, включающие машинное зрение, обучение специализированных нейросетей и роботизацию), ПО для бизнеса (опять-таки с активным применением ИИ) сейчас действительно на подъеме — и в такие истории инвестор или бизнес-ангел скорее готов вкладываться.

На конгрессе Private Equity Евгений Борисов рассказал, почему в поле зрения Kama Flow — роботы и автоматизация: китайское «железо» стало очень дешевым, и на его основе теперь можно создавать российские решения в этих сферах, так что маржа тоже будет оставаться в России. Еще одно направление инвестиций Kama — микроэлектроника, так как Минпромторг сильно изменил правила начисления баллов за локализацию для включения в Реестр российской промышленной продукции. И это освободило огромный рынок для реальных историй импортозамещения на российской компонентной базе, причем много частных КБ производят монопродукты, которые могут «выстрелить» через два-три года. И третье направление, инвестировать в которое предпочитают в Kama Flow, — частная медицина.

Разрыв между количеством стартапов и выходами на публику слишком велик, IPO у нас могут ограничиваться одной-двумя сделками в год. Одна из причин подобного разрыва в том, что инвесторов на поздние раунды в стране единицы

«По данным Dsight, в первом полугодии 2026 года самым крупным сектором российского венчура стали промышленные технологии — 11,4 миллиона долларов из 29,3 миллиона долларов общего объема, а по оценке Московского венчурного фонда, промтех собрал 1,9 миллиарда рублей, причем три четверти этой суммы пришлось на робототехнику», — приводит цифры аналитик рынка прямых инвестиций и альтернативных продуктов УК «Альфа-Капитал» Руслан Дында. По его словам, логика здесь довольно простая. Софтверная компания, которая уже нашла свой рынок для ПО, как правило, может расти на собственной выручке. Компания, которой нужно купить станок, изготовить пресс-форму и на полгода заморозить деньги в складе комплектующих, такой возможности не имеет, а банковский кредит при ставке 20% годовых и более на подобные задачи будет слишком тяжелым бременем. Поэтому такие компании и приходят за финансированием.

Не только деньги: зачем еще нужен бизнес-ангел

А еще деньги компаниям не всегда нужны именно на производство.

«Мы видим компании с готовым продуктом и выручкой в сотни миллионов рублей, которым деньги нужны не на разработку, а на то, чтобы за два года занять “полку” у крупных заказчиков раньше конкурентов. Это не менее капиталоемко, просто капитал уходит в людей и оборотку, а не в оборудование», — рассказывает Руслан Дында. В качестве примера он приводит компанию «Видеоглаз» (производит системы безопасности и видеонаблюдения). Сначала она продавала товары иностранных производителей, изучив и поняв пути сбыта. Далее начали производство под собственной торговой маркой на сторонних мощностях вне России, а уже сегодня производят в контуре нашей страны оборудование, хоть и на контрактной основе. «Следующим этапом будет собственное производство высокого уровня локализации в России. Часть компонентной базы, в основном электроника, так и останется импортной», — подытоживает Руслан.

Кстати, по оценке эксперта, кроме сугубо финансовой (поход за длинными деньгами без залога) есть для привлечения венчурного капитала и еще одна причина: компании ищут инвесторов ради статуса и, что несколько неожиданно, ради дисциплины.

Так, вход в капитал институционального инвестора может повысить доверие со стороны крупных заказчиков и стать дополнительным аргументом при проведении следующего раунда. В «Альфа-Капитале» отмечают тенденцию: после сделки с крупным инвестором у стартапов появляются более системная управленческая отчетность, органы корпоративного управления и долгосрочное планирование.

Не обходится и без иллюзий со стороны компаний, ищущих инвестора. Самая распространенная — что инвестор оценит компанию по «потенциалу» из презентации. Вторая иллюзия — что после сделки можно продолжать жить как раньше. А ведь после появления институционала со столь нужным статусом и деньгами появляется регулярная отчетность, согласование крупных сделок и целый ряд прочих ограничений. Причем эти ограничения не всегда зло. Часто это полигон перед кульминацией всего процесса — выходом на IPO.

Но с ним у нас тоже все не как в остальном мире. На том же конгрессе Private Equity участники в один голос утверждали, что венчурные капиталисты и компании теперь живут в новой реальности: выход из проектов через IPO невозможно организовать даже на горизонте пяти лет, так как рынок акций слишком низкий и перспектив его роста не просматривается.

Что остается?

Как же выглядит работа со стартапом и к чему она ведет, коль скоро IPO теперь не выход?

Например, дальнейшее развитие компании может финансироваться через частные раунды, собственную прибыль или привлечение стратегического партнера. Все зависит от конкретного венчурного фонда.

«Мы ищем и создаем проекты, которые дополняют основной бизнес группы или помогают диверсифицировать его риски. Поэтому для нас ключевой критерий не формальная подготовка к IPO, а стратегическая ценность компании, ее продуктовая синергия и возможность масштабирования. Pre-IPO и IPO не являются для нас базовой инвестиционной целью», — поясняет политику Finbridge Venture Studio ее управляющий директор Алексей Петров.

В brainbox инвестируют на посевной стадии, pre-seed и seed, когда есть идея или рабочий прототип. «Для нас IPO не самоцель. Гораздо более близкий нам сценарий — покупка стратегом. Что мы делаем? Мы заходим в компанию, понимая, кто потенциальный стратег, по какой цене он может купить и при какой выручке компании. И мы планируем, заходя по оценке стоимости компании в 50‒100 миллионов рублей, выйти, но уже по оценке в 500 миллионов — миллиард», — объясняет процесс выращивания стартапов Сергей Егоров.

В Московском венчурном фонде работа начинается с последовательного развития бизнеса: проверки технологии, первых продаж, подтверждения спроса и масштабирования. Параллельно компании необходимо выстраивать корпоративное управление, прозрачную структуру собственности, финансовую отчетность и внутренний контроль.

Как рассказали представители фонда, в Москве действуют инструменты поддержки разных этапов этого пути. Например, акселерационные программы МВФ и Московского инновационного кластера (МИК) «Инвестиционная упаковка» помогают подготовить проект к привлечению капитала. МВФ предоставляет инвестиционные займы до 50 млн рублей для развития технологических проектов и финансирование до 300 млн рублей для масштабирования совместно с инвесторами-партнерами. А уже для подготовки к pre-IPO, IPO или к выпуску облигаций предусмотрено целевое финансирование до 100 млн рублей. Есть совместная программа МВФ и МИК «Путь к IPO», также помогающая подготовиться к публичному размещению.

«У нас трек начинается еще до сделки. Мы заходим только в компании с проверяемой выручкой — от нескольких сотен миллионов рублей — и на входе прописываем сценарии: продажа стратегическому инвестору, IPO или обратный выкуп основателями. После сделки — ежеквартальные отчеты инвесторам, независимая переоценка, наш представитель в совете директоров, что для инвесторов важнее любых презентаций — физический доступ к бизнесу», — объясняет Руслан Дында.

Тем не менее разрыв между количеством стартапов и выходами на публику слишком велик, IPO у нас могут ограничиваться одной-двумя сделками в год.

Одной из причин подобного разрыва Руслан Дында видит нехватку среднего звена. Между «посевным» чеком в 30 млн рублей и выходом на биржу с капитализацией в 10 млрд рублей компании нужно пройти путь в пять-семь лет и три-четыре раунда, а инвесторов на поздние раунды в стране единицы. Стратегов, готовых покупать, тоже мало, и это в основном те же несколько корпораций. В результате хорошая компания, дорастая до миллиарда выручки, либо продается одному из заранее известных крупных игроков с дисконтом, либо кредитуется под 20% и растет вдвое медленнее, чем могла бы.

«Разрыв между стартапом и IPO связан как с длительностью развития компании, так и с доступностью финансирования на промежуточных этапах, — согласны в МВФ. — После каждого раунда бизнес должен подтвердить новые результаты, но круг инвесторов, готовых поддержать следующий этап, ограничен. Дополнительная сложность — зависимость размещения от ситуации на публичном рынке: даже подготовленной компании может потребоваться время, чтобы выбрать подходящий момент», — отмечают аналитики фонда.

Ну и наконец, венчур — история крайне закрытая, мы не знаем не только его истинного размера, но и итоговых доходностей инвесторов.

«Известно, что ФРИИ (Фонд развития интернет-инициатив. — “Монокль”), старейший фонд, который поныне действует, скорее даже группа фондов, показывает TVPI (показатель, характеризующий выплаченные на вложенный капитал средства, или стоимость портфеля; TVPI = 1 означает точку безубыточности, больше 1 — доход — “Монокль”) около 3,5‒4», — дает примерные цифры Сергей Егоров.

Как говорят в МВФ, для корпоративных инвесторов наряду с доходностью важны доступ к технологиям, повышение эффективности основного бизнеса и развитие новых направлений. Государственные фонды, в свою очередь, сочетают инвестиционные задачи с поддержкой технологических компаний на этапах, где частного капитала недостаточно.