В АО «Медицина» работают более 400 врачей по 67 специальностям. В структуре центра — поликлиника, круглосуточный многопрофильный стационар, скорая медицинская помощь, онкологический центр Sofia и Институт ядерной медицины; клиника является клинической базой кафедры терапии, общей врачебной практики и ядерной медицины РНИМУ им. Н. И. Пирогова.

Особое направление развития — ядерная медицина и комплексная помощь пациентам с онкологическими заболеваниями. В ИЯМ применяются методы лучевой и радионуклидной диагностики, радиотерапии и радионуклидной терапии, включая тераностику — подход, который объединяет точную диагностику и персонализированное лечение с использованием радиофармпрепаратов. Собственный циклотронный радиохимический комплекс позволяет обеспечить полный технологический цикл производства радиофармпрепаратов — от получения изотопов до выпуска готового препарата, прошедшего контроль качества.

О том, как меняется российская частная медицина, почему клиническая практика невозможна без науки и какие технологии формируют будущее онкологической помощи, мы беседуем с основателем и бессменным руководителем АО «Медицина» академиком РАН Григорием Ройтбергом.

— Вы стояли у истоков частной медицины в современной России. Как она изменилась за 35 лет? Какой самый принципиальный, по вашему мнению, сдвиг произошел в российском здравоохранении в последние годы — в части финансирования, кадров, технологий? Или в отношении общества к медицине, государственной и частной?

— Изменилось отношение пациентов к частной медицине. Раньше это была экзотика для многих: непонятно, что такое частная медицина, за что там берут деньги, как лечат и лечат ли вообще. Сейчас такое отношение осталось только у части бюрократов и некоторых главных врачей госклиник, у которых у самих не получается нормально работать. Второе: ранее частная клиника — это было что-то маленькое, кабинет на первом этаже здания. Сегодня российские частные клиники по размеру и оснащенности превосходят даже ведущие западные клиники. И совсем новый тренд: частная медицина в мире начала заниматься научными исследованиями. В том числе и мы. То есть, если коротко, то с повышением доверия общества и сама частная медицина выросла до уровня проведения научных исследований.

— Есть ли конкуренция между частной медициной и государственной?

— Конкуренция есть, и она является двигателем развития. Но она не всегда честная. Частные и государственные клиники поставлены в неравное положение с точки зрения доступа к оказанию услуг по программам государственного обязательного медицинского страхования. Если мы работаем в системе ОМС, какая разница для больного, где ему эта помощь будет оказана? Она должна быть быстрой, доступной и качественной. Но сегодня действует норма о маршрутизации. Например, по онкологии врачи госполиклиник направляют больных в государственные онкоцентры. И там порой очереди на лечение или важную операцию по полгода. В то время как мы могли бы делать больше операций по ОМС по онкологии, органосохраняющих операций при миомах матки, опухолях яичников, при артериосклеротической болезни, варикозном расширении вен нижних конечностей и других поражениях сосудов нижних конечностей (в том числе при сахарном диабете), операций на коронарных сосудах, эндопротезирований коленных и тазобедренных суставов, нейрохирургических операций. И продлить или спасти больше жизней.

Более того, это очень дорого для государства, для всех участников. Когда Алексей Кудрин был главой Счетной палаты, они сделали расчеты и выяснили, что лечение по ОМС в частной клинике обходится государству на 35 процентов дешевле, чем в государственной. Потому что первые сами покупают оборудование, содержат здание, платят зарплату медперсоналу и прочее, а в государственных все за счет бюджета. Например, за лучевую терапию бюджет платит за пациента 240 тысяч рублей и там и там. Но коммерческой клинике надо и линейный ускоритель купить за три миллиона, и бункер для него сделать, и персонал обучить и прочее — и все за свой счет. В госклинике за все платит налогоплательщик. При этом у чиновников нередко возникает посыл: государственная медицина — она для народа. А мы что — лечим врагов народа? Нет, таких же россиян. А конкуренция — да, она должна быть, но на уровне качества оказания медицинской помощи.

— Какой должна быть экосистема современной клиники, почему вы выбрали не узкую специализацию, а многопрофильность, и дополнительно сделали сильное онкологическое направление?

— Онкология — это только около 25 процентов наших услуг. Но модель узкоспециализированной клиники отчасти подкашивает качество. Например, пациент приходит с заболеванием печени. И гепатолог им добросовестно занимается. Но ведь больная печень может быть лишь симптомом многих других заболеваний — недостаточность кровообращения, проблемы с кишечником и прочее. Поэтому мне нравится многопрофильность. Но первичным должно быть посещение терапевта. К сожалению, в тех же госклиниках это недооцененная специальность. Почему врачи общей практики уходят из профессии? Первое, конечно же, низкая зарплата. Хотя это далеко не единственная причина. Но главное — неудовлетворенность своим делом.

— Что вы имеете в виду?

— Сейчас из терапевтов сделали диспетчеров, которые перенаправляют к узким специалистам без должного обследования. И вот он только тем и занимается: иди к кардиологу, иди к онкологу, к геронтологу. А терапевт должен быть первичным звеном и сопровождать весь лечебный процесс. У нас в клинике, например, терапевт — это врач общей практики, он имеет достаточно знаний, чтобы на приеме увидеть у пациента и оценить проблемы со здоровьем нетерапевтического профиля. Поэтому потом он контролирует и сдачу анализов, и посещение узких специалистов пациентом, а при необходимости участвует и в консилиумах узких специалистов. Терапевт имеет более полную картину здоровья пациента, историю его заболеваний по другим нозологиям. Он работает в тесной связке с врачами узких специализаций.

Вот, кстати, мне непонятны некоторые новые специальности. Геронтолог — это что такое? Врач, который занимается пожилыми пациентами. Но тогда должны быть для молодых, для среднего возраста. А если у пожилого пациента больное сердце — это должен быть геронтолог-кардиолог? И это безумие продолжается. Во всем мире этим занимаются врачи общей практики, которые имеют представление об узких заболеваниях. Вообще, такого числа номенклатур специальностей, как у нас, нигде в мире нет. Вот что такое «врач по медицине здорового долголетия», которых сейчас стали готовить? Говорят, их 4500 вакансий будет. Это при том, что у нас не хватает терапевтов. Вот в Германии так: врач общей практики, если он хочет быть с уклоном по геронтологии или здоровому образу жизни, модной сейчас нутрициологии — он просто проходит дополнительное недолгое обучение, а не учится этому шесть лет.

Когда терапевт является первичным звеном — это не только экономия для медицинской организации, это и доверие пациентов к врачу, это и самоощущение врача, что он является экспертом в своей области.

— К вопросу о кадрах. Что вы думаете о новой инициативе обязать выпускников медвузов отрабатывать три года в том регионе, который платил за его обучение?

— Раз закон принят, то обсуждать его сейчас нет смысла. Выступая в Госдуме и на других площадках, я пытался остановить его принятие. Будет больше врачей там — станет меньше здесь… Почему не сосредоточиться на проблеме, что 25‒30 процентов врачей не работают по специальности? Эту меру ввели под предлогом того, что вчерашний студент должен три года пройти наставничество. Безусловно, в самом наставничестве рациональное зерно есть. Но в том виде, в котором это принято…

— Вы недавно прошли сертификацию по международному стандарту ISO 23592:2021 «Совершенство сервиса». При наличии у клиники многочисленных отечественных и международных аккредитаций по качеству и безопасности медицинской помощи, в том числе JCI, что дает именно эта сертификация вам и пациентам вашей клиники?

— Это дает нам возможность измерить практически любые наши действия. Мы не просто говорим, что у нас высокая инфекционная безопасность — мы в цифрах можем продемонстрировать, что показатель количества послеоперационных пневмоний у нас ниже, чем где-либо в мире. А это хорошо. Если мы видим, что что-то не так, мы это исправляем, и это будет оцифровано.

Мы стандартизировали все процессы обслуживания, обеспечив единый высокий уровень сервиса на всех этапах пути пациента. А это, в свою очередь, позволило повысить вовлеченность персонала и сформировать культуру превосходного сервиса, системно измерять и улучшать качество сервиса на основе обратной связи от пациентов и объективных показателей. И, как следствие, повысить удовлетворенность и лояльность пациентов и укрепить доверие и репутацию клиники.

Люди, испытывающие проблемы со здоровьем, всегда нуждаются в большем комфорте, внимании и заботе. В неменьшем внимании и заботе нуждаются и их близкие, которые тоже испытывают стресс. Мы, медики, знаем это как никто другой. Поэтому помимо высочайшего качества медицинской помощи мы всегда уделяли большое внимание качеству сервиса, старались не только оправдать ожидания пациента, но и предвосхитить их. Аккредитация клиники по стандарту «Совершенство сервиса» дает пациентам уверенность в том, что клиника не только оказывает качественную медицинскую помощь, но и создает безопасную, комфортную и доверительную среду, где пациент и его семья находятся в центре внимания. Независимый аудит доказывает, что клиника действительно пациентоориентирована и управляет сервисом на стратегическом уровне. Оценку проводила независимая сертифицирующая международная организация TÜV Austria.

— Вы в своей клинике используете модель «диагностика — лечение — реабилитация в одном здании». Что она дает пациентам?

— Меня всегда удручало, что диагноз ставит один врач, лечит другой, реабилитацией занимается третий. А у нас один доктор — врач-куратор — отвечает за весь процесс, обеспечивает преемственность этапов «диагностика — лечение — реабилитация», что снижает вероятность ошибки, потери каких-то данных. Не обязательно, чтобы все было в одном здании. Мы тоже своих пациентов направляем в наш центр в Химках лечиться. Но это все одни стандарты, и врачи друг с другом связаны. В части реабилитации мы имеем договоры с санаториями, куда направляем пациентов. В Химках у нас арендованы пять гектаров леса, где больные могут гулять в плане реабилитации. Эндопротезирование суставов, кардиологические операции, инсульты — все такие пациенты подлежат реабилитации, и ни у кого такого нет.

— АО «Медицина» если не единственная, то ведущая частная клиника с экспертизой в ядерной медицине. Как она продвинулась за последние пять-десять лет? Новые методы, материалы, прочее?

— Очень продвинулась. Мы начали заниматься ядерной медициной даже раньше, чем «Росатом Хелскеа». ПЭТ/КТ (позитронно-эмиссионная томография, совмещенная с компьютерной томографией, делается с введением радиофармпрепарата для визуализации опухоли. — «Монокль») мы запустили лет на восемь раньше. В ядерной медицине, без ложной скромности, мы лидеры в российской медицине. Начиная с 2011 года мы были первые, кто внедрил в работу передовые высокоточные линейные ускорители для лучевой терапии. Ни у кого таких не было. Тогда это воспринималось с сомнением: непонятно, для чего это. Но мировая медицинская наука доказала, что химиолучевая и радионуклидная терапия, которую мы недавно внедрили, улучшают качество жизни больного и продлевают ему жизнь на четыре-пять лет. Внедрение ПЭТ/КТ тоже прорывная технология. Если онкобольному делают химиотерапию, на исследовании можно сразу увидеть, есть эффект или нет, и можно сразу поменять схему лечения. Обычно приходится ждать эффекта шесть месяцев, а потом уже поздно что-то менять.

Мировая медицинская наука доказала, что химиолучевая и радионуклидная терапия улучшают качество жизни больного и продлевают ему жизнь на четыре-пять лет

Очень большие сдвиги в молекулярно-генетической терапии, которая позволяет более адресно, целенаправленно назначать лекарства, нетоксичные для других клеток. Помню, в 2008 году ведущие отечественные онкологи говорили, что онкология — это хирургия. Сегодня это далеко не только хирургия, и все благодаря ядерной медицине и развитию лекарственной терапии.

— Можно подробнее об исследовании ПЭТ/КТ? Как известно, суть его в том, чтобы с помощью введенного в кровь пациента радиофармпрепарата визуализировать локализацию опухоли, наличие метастазов, оценить распространенность опухолевого процесса и назначить соответствующее персонализированное лечение.

— ПЭТ/КТ используется не только для диагностики наличия и распространенности опухолевого процесса. В США, например, ПЭТ/КТ в 45 процентах случаев сейчас применяют и при исследованиях заболеваний сердца. К сожалению, в России нет в стандартах оказания медицинской помощи такого метода исследования. И порой больные задаются вопросом: зачем вы мне его назначаете, только чтобы деньги получить? (стоит порядка 50 тыс. рублей. — «Монокль»). У нас вышла докторская диссертация на тему использования ПЭТ/КТ при диагностике заболеваний сердца. Например, при ишемической болезни сердца никто не знает, что происходит с сердцем. А ПЭТ/КТ позволяет «подсветить» места скопления глюкозы в сердечных мышцах и при их наличии сделать вывод, что сердце «готовится» к инфаркту. При «подготовке» к инфаркту сердце длительное время накапливает глюкозу, а на этот процесс можно повлиять. Мы это уже практикуем. Но другие кардиологи этим методом пользоваться пока не умеют, мы читаем им лекции. И даже в федеральном кардиоцентре исследования сердечных заболеваний с помощью ПЭТ/КТ пока в стадии научных изысканий, они только начинают осваивать этот метод. Но возникает вопрос: кто будет за это платить, если в ОМС ПЭТ/КТ не входит? Пока за счет пациентов. Мы планируем на это грант получить, чтобы проводить такое исследование.

— Сейчас в онкологии радионуклидная диагностика и терапия принципиально меняют подход: вы не просто фиксируете размеры опухоли, а оцениваете ее метаболическую активность и точечно доставляете радиофармпрепарат в опухолевые клетки. Как появилась эта технология? Насколько она востребована у вас? Как можно оценить результаты?

— Есть такой метод — тераностика (терапия плюс диагностика). Он основан на применении связанных радиофармацевтических препаратов — одного вещества с разными изотопами.

Диагностика: например, при раке простаты пациенту внутривенно вводят очень малую дозу вещества, которое избирательно связывается с рецепторами на поверхности опухолевых клеток, и области его накопления выявляют на ПЭТ/КТ; это показывает точные размеры, расположение опухоли и наличие метастазов.

При лечении вместо диагностического изотопа используют терапевтический изотоп; он доставляется к опухолевому очагу тем же целевым механизмом и разрушает опухоль за счет излучения изнутри, при этом здоровые ткани затрагиваются минимально. Таким образом разрушается и основной очаг опухоли, и метастатические. Сейчас мы убедили всех, что это необходимо, и Минздрав включил такое лечение в протоколы. У нас уже сотни пациентов получили такое лечение.

— Насколько распространена тераностика в России?

— Не так широко, как хотелось бы. Мы в Химках регулярно проводим конференции и рассказываем врачам об этом методе. Чтобы они знали, что к нам можно направлять больных даже на последней стадии рака: тераностика продлевает им жизнь.

— Радионуклидная терапия к облучению не приводит?

— Нет, хотя концентрация радиации препарата в 40 раз выше, чем человек может выдержать. Все дело как раз в точечном воздействия на раковые клетки. Пациентам — а это, как правило, люди на четвертой стадии онкологического заболевания, у которых исчерпаны все резервы стандартного лечения, — радионуклидная терапия может не только улучшить качество жизни, но и увеличить ее продолжительность на три-четыре года. Нет абсолютно безвредных лекарств или методов лечения. Но в данном случае несопоставим результат облучения с возможностью помочь онкологическому больному.

С помощью РНТ мы лечим рак практически любой локализации с метастазами, но все индивидуально, и поэтому сначала нужно изучить опухоль. На приеме врач на основании результатов гистологических и других молекулярных исследований определяет, показано ли такое лечение пациенту. А дальше подбирается препарат, доза, длительность курса.

— Сейчас встречается информация, что в нейродегенеративных заболеваниях, включая деменции, ядерная медицина предлагает то, чего раньше не было: возможность диагностировать патологию на доклинической стадии по изменениям метаболизма и накоплению патологических белков в мозге, а значит, создать возможность для раннего вмешательства. Можете ли вы рассказать, о какой терапии идет речь, как давно она применяется и каковы оценки успешных клинических случаев?

— Мы начали это делать при болезни Паркинсона. Если договоримся с General Electric (американская транснациональная корпорация, работающая в отраслях энергетики, авиации, транспорте и других, также выпускает тяжелое медицинское оборудование и радиофармпрепараты для ядерной медицины. — «Монокль»), то начнем применять их препарат для диагностики болезни Альцгеймера. За рубежом он только появляется. GE это делает только в одном университете, и у них замечательные результаты.

— В чем суть такой диагностики?

— Например, при болезни Паркинсона вводится радиофармпрепарат тирозин (кстати, мы его уже производим в нашей ядерной аптеке), который подсвечивает изменения метаболизма головного мозга. В головном мозге нельзя увидеть очаги изменения метаболизма обычными методами диагностики. Надеемся, что вскоре появится препарат и для диагностики болезни Альцгеймера.

— А как лечить? Насколько я понимаю, лечения от Паркинсона и Альцгеймера нет. Определили — а дальше-то что? Что делают? Какой эффект?

— К сожалению, да, специфического лечения, способного остановить развитие этих заболеваний, пока не существует. Однако сейчас появляются методы, позволяющие стабилизировать состояние больного на годы, что тоже очень важно.

— Вы упомянули GE. Разве санкции не мешают вам с ними работать?

— Мешают, конечно. Например, циклотрон для производства радиофармпрепаратов они поставили с задержкой на два года. Не могли получить лицензию на вывоз. Потому что циклотрон приравняли к продукции двойного назначения. Или есть лучевая установка Ethos — мы хотели ее купить, но нам не разрешили. Ожидаем проблемы с покупкой эндоскопического оборудования (оптико-механические устройства и инструменты для визуального исследования внутренних полостей и органов человека, а также для выполнения через них малоинвазивных хирургических вмешательств без больших разрезов. — «Монокль»). Недавно японцы полностью закрыли экспорт медицинского оборудования для России. Но у нас парк эндоскопов обновлен.

Ну а компания GE заинтересована в сотрудничестве с нами, они хотят, чтобы мы с помощью их циклотронов расширили производство и применение радиофармпрепаратов.

— А сырье откуда?

— Покупаем в Уфе и у других производителей. А потом на циклотроне его перерабатываем. Это специальный цех, весь отделан свинцом. Одна система очистки радиоотходов чего стоит! Это целый городок под землей. Радиоотходы сливаются сначала в один резервуар, там отстаиваются, затем переливаются во второй резервуар, затем в третий, пока не произойдет полный распад радиоактивного ядра и не останется чистая вода. Утилизировать ничего не приходится.

— Какие радиофармпрепараты вы производите на циклотроне?

— Сейчас у нас налажено производство ¹⁸F-ФДГ (18-фтордезоксиглюкозы), 18F-ФЭТ (18-фторэтилтирозина), ¹⁸F-ПСМА (18-фтор ПСМА). А в ближайшем будущем запустим производство ¹⁸F-ДОФА (18-фтордофа), ⁶⁸Ga-DOTA-TATE (68-галлия DOTATATE), 18F-ФЭС (18-фторэстрадиола).

— Вы в прошлом году открыли аптеку РФЛП. Что она собой представляет?

— Это циклотронный радиохимический комплекс по производству радиофармпрепаратов, но пока мы производим их только для собственного использования. В следующем году, после прохождения сертификации GMP (Good Manufacturing Practice — надлежащая производственная практика, то есть система правил и норм, которые устанавливают требования ко всем этапам организации производства и контроля качества продукции. — «Монокль»), мы сможем продавать другим клиникам, практикующим радиотерапию. В радиотерапии важна именно скорость доставки радиоактивных препаратов. Это связано с тем, что период полураспада некоторых радиоизотопов РФЛП всего несколько часов, за которые нужно успеть ввести их больному. И за рубежом обычно стараются производить их в своих клиниках. С помощью нашей ядерной аптеки будет расширено применение РФЛП в ближайших клиниках. Или в дальних, если речь идет о РФЛП с длительным периодом полураспада. Самоцели продавать РФЛП у нас нет, в основном делаем для себя. Но раз уж есть мощности для большего производства, почему бы не делиться?

— Масштабирование планируете?

— В этом году точно нет. Потом планируем сделать еще два центра ядерной медицины с циклотронами. Ведем переговоры с рядом стран для оборудования ядерных центров. Циклотрон поставит, видимо, тот же GE. Надеюсь, в 2028‒2029 году уже откроем еще два центра ядерной медицины.

— Сколько у вас отделений лучевой терапии?

— Всего два, в Москве и в Химках. На 2-м Тверском-Ямском переулке три установки и в Химках три. В Химках есть бункеры, чтобы поставить еще установки, а в Москве уже нет. В день в клинике на Тверском-Ямском около 250 больных получают лучевую терапию и в Химках еще около 200. Больных к нам маршрутизируют из разных клиник страны.

— Если вы так расширитесь, откуда появится больше пациентов?

 — В США 70‒75 процентов онкологических больных получают лучевую терапию в течение своей жизни, в Европе — 50‒55 процентов. В Москве к этому показателю приблизились. А в регионах ее получают всего пять-восемь процентов нуждающихся в этом методе лечения. А ведь такая терапия — это продленные жизни.

— В 2025 году ваша выручка по отношению к 2024-му выросла на десять процентов и составила 8,1 миллиарда рублей. За счет чего: выросла инфраструктура АО «Медицина» — количество медцентров, филиалов или за счет загрузки текущих мощностей?

— За счет увеличения числа больных. Например, мы делаем уже 600 операций в год по эндопротезированию суставов, увеличили количество операций на сердце, стентирований (процедура, которая позволяет восстановить проходимость суженных или закупоренных артерий путем установки в них специального каркаса — стента. — «Монокль»). Почти по всем нашим направлениям. Число больных выросло в том числе за счет «Превосходного сервиса»  — пациентам сегодня помимо качества лечения важен и комфорт, и по сарафанному радио эта информация расходится. Мы очень мало даем рекламы.

— С чем связаны ваши планы выхода на IPO? Сколько планируете привлечь средств и на что они пойдут? Каковы вообще планы развития?

— Мы взяли на 3,5 миллиарда кредита. И когда брали, ставку платили пять процентов плюс 1,25 процента комиссия банка. Когда ставка выросла до 20 процентов, наш платеж увеличился почти до 24 процентов плюс комиссия. Сейчас из-за снижения ставки он меньше, но все равно тяжело. А средства планируем привлечь на открытие центров ядерной медицины. Сколько планируем привлечь, пока сказать не могу, пока готовим документы для биржи. Будет также зависеть от того, как биржа оценит компанию. Но это не будет контрольный пакет.