С 2022 года российские издательства опубликовали как минимум 259 книг, посвященных СВО, и их число устойчиво растет: от четырех книг в 2022 году до 108 в 2025-м. Книги выходят преимущественно небольшими тиражами (1–3 тыс. экземпляров), но тираж отдельных изданий достигает 20–30 тыс. Из 259 изданий только у 25 тираж превышает 5 тыс. экземпляров

Культурный фронт и серая зона

— Вы не раз называли книгу «оружием». Но если в девятнадцатом веке литература воспитывала души, то сегодня она, скорее, участвует в информационной войне. Как изменилась роль литературы в современных условиях?

— Начнем с того, что война на культурном фронте тоже идет. И не менее ожесточенная, чем на земле. Но большая часть потенциальной аудитории военной литературы находится в серой зоне. Непонятно, где свои, где чужие. Они сами не определились, в каком окопе сидят. Сама же война за эти годы сильно поменялась. Тактика, оружие на фронте совершенствуются. Книги, которые мы начинали издавать в начале 2023-го, и те, что выходят сейчас, — они уже про другую войну.

Это касается и героев, и сюжетов. Во времена Толстого или даже Симонова литература создавала эпос, герой был фигурой почти былинной, его поступки вписывались в судьбу всей страны. Сейчас это не генерал или батальонный командир, а оператор БПЛА, водитель, мобилизованный «гражданский», который вчера работал в офисе, а сегодня он на линии огня. Современный герой не условный Пьер Безухов, а реальный человек, которого читатель может узнать или даже знать лично. Другая тенденция — уход от романтизации войны. Никакого «героического ореола», только пот, кровь, грязь, страх, сомнения. В любом случае, как бы ни менялся подход к структуре произведения, книга как была оружием, так и осталась.

— То есть война идет на страницах книг за наше сознание, за понимание правды?

— Если ты проигрываешь культуру, ты проигрываешь будущее. Как говорил Сергей Михалков, «сегодня дети — завтра граждане». Мы пытаемся донести правду до аудитории, которая в серой зоне. Тем самым тоже сидим в окопе. Мне одна знакомая журналистка сказала: «Это время показало, кто в каком окопе сидит». В этом плане хорошо — потому что десятилетиями работаешь с людьми и не знаешь, с кем имеешь дело. Кто-то не понимает, кто-то боится признаться. Он может быть за одну сторону, а окружение — за другую. Боятся, что скажется на работе, на бизнесе. В начале спецоперации были случаи, когда люди разводились из‑за разногласий по отношению к происходящему, да и сейчас подобное встречается.

— Мы часто слышим: «люди перестали читать», «чтение проигрывает видео», «этот навык становится уделом интеллектуальной элиты». Ваше издательство работает в этой реальности — вы чувствуете, что и ваша аудитория сокращается? Кто сегодня читает книги про СВО?

— Процент читающих неуклонно снижается. Все ушло в интернет. И в этой реальности мы работаем.

Но специфика книг о СВО — другая. Это не литература, которую покупают для отдыха. Наша активная аудитория — это люди, которые соприкоснулись с войной лично. У кого-то служит муж, кто-то потерял сына, кто-то сам прошел через передовую. И эти люди ищут правду, объяснения. Они не берут книгу для развлечения. Их нельзя оставлять наедине со своими мыслями, вопросами. Эту лакуну нужно заполнять.

— А в цифрах?

— Семьдесят процентов нашей аудитории — женщины. Возраст от 20 до бесконечности. Мужчины тоже читают, но их меньше. Например, тираж — две тысячи экземпляров. Полторы тысячи покупают женщины, пятьсот — мужчины. Из этих пятисот двести человек я знаю лично. Фактически массового читателя нет — есть узкая, но очень глубокая аудитория, для которой эти книги стали необходимостью.

При этом огромная масса людей выбирает эскапизм. Основное потребление сейчас — фэнтези, попаданцы, легкие жанры. Кстати, в самиздате набирают популярность попаданцы в 2022 год. Но все равно это уход от реальности, инфантилизм. Большинству проще спрятаться, чем читать про «кровь, кишки» и все прочее. И это по-человечески понятно. 

С одной стороны, «большая проза» о войне сейчас массово не востребована — люди устали, они хотят легкости. С другой стороны, те, кто читает, читают очень внимательно, глубоко. И таких людей пусть и не миллионы, но достаточно, чтобы мы продолжали издавать эти книги. Пишут сейчас много, среди них много молодых писателей. Берем далеко не всё. Однако с 2022 года в издательстве «Яуза» уже вышло 42 книги.

— Вы говорили, что детская литература идет тяжело. С чем это связно?

— Проблема с детской литературой состоит в том, что дети сами не покупают книги. Что читать, за них решают в основном бабушки и мамы. Мама сейчас настолько разнежена, что предпочитает не травмировать детскую психику и не покупает даже игрушечные пистолеты. Эта страусиная тактика избегания, игнорирования действительности еще не самое плохое. Недавно была история, когда школьный учитель показал детям в седьмом классе «Обыкновенный фашизм» Ромма. Набежали мамаши и его загнобили, обвинив в том, что он травмирует психику их «маминых пирожков». Как же так? «Обыкновенный фашизм» в седьмом классе!

В тренде — документалка

— Надо ли нам сегодня работать на западную аудиторию? Специально посмотрел статистику: сейчас в Европе два процента поддерживают Россию, около 35 процентов находятся в нейтральной зоне. С остальными все понятно. 

— Вопрос даже не в том, надо или нет, — вопрос в том, как и с какой стратегией.

Запад работает системно. У них есть Голливуд, Евровидение, Букеровская премия, соцсети, BBC — все это единая машина. Они продвигают свои нарративы десятилетиями. 

— У нас была попытка сделать Russia Today — ее быстро «забанили».

— Но это не значит, что надо отступить. Нужно искать форточки, лазейки, доносить всеми правдами и неправдами свою позицию.

— Чисто наша особенность, когда мы из победы делаем поражение. Как в старом анекдоте про бойца Красной Армии в Берлине в 1945 году, который переживает, что «информационную войну мы проиграли». Про атаку легкой кавалерии Байрон пишет стихотворение, которое превращает бездарную бойню в торжество английского несгибаемого духа времен Крымской войны. Из Черчилля, который развалил Британскую империю, вылепили пример лучшего политика двадцатого века. Наверное, нам есть чему поучиться у противника.

— Во-первых, нужен продукт, который «бьет по голове». Не «развлекаловка», а что-то вроде «Обыкновенного фашизма» — документальное, жесткое, не оставляющее равнодушным. С художественным кино нас вряд ли пустят на Запад, а «документалка» пробивает. Надо не бояться идти к ним, даже если там нас не ждут и блокируют.

Сформировалась система литературных премий, поддерживающих это направление, а ведущие издательства («Эксмо-АСТ», «Яуза», «Вече») открыли специализированные импринты и серии

Во-вторых, не закрывать соцсети, а работать в них. Понятно, что там будет и враг, но именно там сейчас аудитория. Продвижение должно идти через сеть — через небольшие блоги, через децентрализованные каналы. У нас много блогеров, которые работают на русскоязычную аудиторию, но нужно выходить и на западную. Работать не только на русскоязычную диаспору.

— Но наш культурный код — другой. Западная культура строит войну через расчеловечивание врага, а у нас ратный подвиг как работа, лозунг «Работайте, братья». Воспринимается это по-разному. И работает по-разному. 

— Поэтому нельзя просто копировать западные методы — надо предлагать свое, непохожее. И делать это системно, а не от случая к случаю. Проблема в том, что у нас координации. Кто отвечает за пропаганду? Министерство культуры, Минцифры или администрация президента? Все держится на энтузиастах — это партизанщина чистой воды. А нужно, чтобы государство подключилось для реальной работы, с ясным пониманием, что это война.

— А какая стратегия на Западе? В романе «1984» было Министерство правды, Оруэлл списывал его именно с ВВС. Что с того времени поменялось?

— Ничего, все это работает как единый конвейер, они не просто выпускают продукт — они, как по методичке оруэлловского романа «1984», формируют сознание. И делают это планомерно, без суеты. Западные структуры освоили технологию и выстроили инфраструктуру под пропагандистский продукт — у них есть продюсерские центры, сценаристы, маркетологи, блогеры, информационные площадки в соцсетях.

Я помню, как в середине нулевых мой друг в Хельсинки сказал: «Финляндия будет в НАТО». Я тогда не поверил. А он объяснил: у них три партии, все молодежные лидеры этих партий учатся в США. Через десять лет они придут к власти — и все будет решено. Так и вышло. То же самое с Украиной: Киево-Могилянская академия, Университет имени Тараса Шевченко — кузница кадров идеологического фронта. Они воспитывают будущую элиту, вкладывают деньги в образование, в культуру, в медиа. Это долгая игра. Кстати, они активно используют детскую литературу. Не стесняясь, методично лепят новое поколение, используют комиксы, новую подачу — и работают с ранней школы.

Способ удержать правду

— Ваше издательство целенаправленно публикует дневниковые записи, фронтовые заметки, поденные хроники. Это сознательный отказ от «большой прозы» в пользу «сырого материала»? И когда, на ваш взгляд, наступит время для художественного обобщения?

— Главное, что можно сейчас сделать, — зафиксировать войну так, как она есть. Без прикрас, без вымысла, без попыток подогнать под литературные каноны. Это «сырой материал» потом ляжет в основу большой прозы. Без него никакого обобщения не будет.

Посмотрите на историю нашей военной литературы. После Отечественной войны 1812 года первой волной пошли мемуары. Просто записки, воспоминания участников. До этого жанр мемуаристки у нас был слабо развит, читали в основном переводное. А после двенадцатого года — вал. И только через сорок лет появился Толстой с «Войной и миром». Крымская война дала «Севастопольские рассказы» — и это еще не эпос, а короткие зарисовки, почти репортажи. «В окопах Сталинграда» Некрасова о Великой Отечественной вышли в сорок седьмом, а большой роман пришел уже в пятидесятые-шестидесятые. Даже по Афганистану художественное осмысление пришло в конце нулевых, а не в девяностые. В девяностые было не до рефлексии об афганской войне. 

Мы сейчас в самом начале. В стадии сбора материала. И это нормально. Мы не отказываемся от «большой прозы», мы готовим почву. Но нельзя написать роман-эпопею по горячим следам. Нужна дистанция. Нужно, чтобы события улеглись, чтобы авторы смогли увидеть не только окоп, но и всю картину. 

— Заметная тенденция литературы о СВО — региональная разрозненность: про Курск, Суджу, Донбасс, ЛНР. Нет общего полотна.

— Кто где был, тот о том и пишет. Кто-то воюет там, кто-то здесь, сейчас появляется про Африку. В целом пока это частные истории. 

— Но «Горячий снег» тоже локальный, однако за ним чувствуется большая война. 

— Пока это отдельные осколки, а не целая картина — нет того взгляда сверху, который превращает частную историю в народную. Но хорошие тексты уже есть. Римма Ефремова сделала сборники интервью «Я — “триста”» с ранеными в госпиталях — обрабатывает их так, что читается как живая литература. Драбкин запустил «Живую историю». Это фундамент, база. Так что у нас сейчас этап накопления. Люди фиксируют то, что видят, — с дронами, с тактикой, с кровью.

— Да, сегодняшние летописцы СВО пишут почти как журнал боевых действий — с упором на детали, тактику, оружие. Это утеря традиции или новый этап?

— Это не утеря, а адаптация. Война стала высокотехнологичной, и литература не может это игнорировать. «Заклепки» — способ удержать правду, достоверность, а не прихоть. Но в остальном мы повторяем тот же путь, что и предшественники: сначала фиксация, потом — обобщение. «Художка» обязательно придет позже, если мы сохраним материал сейчас.

— Когда, по вашим оценкам, наступит время для художественного обобщения? 

— Пройдет пять, десять, пятнадцать лет… Не знаю. Чтобы большая проза появилась, нужна не только дистанция, но и понимание, что это наша война, наша трагедия и мы должны ее осмыслить. Пока работаем с тем, что есть. Фиксируем, сохраняем. Потому что, если мы не сохраним сейчас, нечего будет обобщать потом.

Партизанский маркетинг

— Как вы продвигаете свои книги?

— Партизанским маркетингом: из рук в руки, из ушей в уши, в соцсетях. Телевизор уже не работает — все сидят в сети. Даже интервью на ТВ эффекта не дает. Мы присутствуем на полках редких магазинов, но основа — интернет. И спрос есть: книга в предзаказе, и нам уже пишут китайцы и европейцы. Они мониторят наше поле, хотят понять, как мы воюем. Хотя это не массовый читательский интерес, а целенаправленный. Китайцы изучают нашу войну, чтобы понять, как воевать самим. Для них это прежде всего военный анализ. Европейцы — это аналитики. Это хороший сигнал и лазейка. При системной работе в ближайшем будущем мы сможем расширить это окно. Ведь рано или поздно возникнет запрос и интерес среди более широких слоев иностранного читателя.

— Как быть с художественными запретами, которых у нас немало?

— Запретов много, и они нарастают. Иногда это бесит, но мы делаем как положено — заклеиваем, замарываем, прячем обложки. Книги-то надо продвигать. Если в книге героиня одинокая и в частном разговоре на кухне говорит: нет детей, ну и бог с ним, — это тоже запрещено. Гетеросексуальный секс, слава богу, пока еще не запрещен. Но запреты, если честно, только раздражают. Иногда кажется, что придумывают все это как раз люди с той стороны, потому что из‑за этого мы проигрываем эмоциональное поле. Но несмотря на все это, появляются и новые авторы. Талантливые ребята, которые пишут книги, рисуют, сочиняют музыку. И делают это очень неплохо. Они проявляются именно сейчас, в этой войне. Это пока еще не профессиональные литераторы, музыканты, художники. Но их читают, слушают, смотрят уже сейчас. 

— Какие современные книги о войне вы бы порекомендовали к прочтению?

— Рекомендую повесть Екатерины Блынской «Я буду помнить». Она основана на реальных событиях времени курского вторжения в августе 2024 года. Главные герои книги — дети, которые идут сквозь войну к своим. Советую также Александра Байбака «Тяга и небеса». История мобилизованного гражданского человека, попавшего на войну. Думаю и надеюсь, что Александр вырастет в большого писателя.

— А сами что читаете не по работе, а для души?

— Сам сейчас читаю Алексея Толстого «Хождение по мукам».