Россия — государство, где очень большое значение имеют общенациональные институты. Не только типа национальной кухни (хотя она архиважна), но те, что способны служить базой для «территориальной власти» (по формулировке, восходящей к Максу Веберу и подразумевающей широту охвата и уровень контроля государственной властью всей территории страны).

А у нас очень большая страна. И это достояние нашего народа, обеспечившее ему мирную жизнь на огромном пространстве, иначе ставшем бы исторической ареной войн.

Такой, как Западная Европа, успокоившаяся только под американо-советской оккупацией после 1945 года. Но вслед за отказом СССР от контроля за своей частью оккупационной зоны постепенно вновь скатывающаяся в нестабильное состояние.

Исторически Россия, синхронно со многими странами, прожила второе тысячелетие христианской эры с главенствующим институтом военной аристократии. В XVIII‒XIX веках в обществах европейского типа под влиянием экономического развития началось смещение фокуса от правления (идеал — монархия) к управлению (идеал — республика). Везде «забурлило».

В Российской империи ослабление дворянско-аристократического института обернулось необычной заменой на институт революционной (поначалу) партии. Фернан Бродель определил тогдашнюю Коммунистическую партию как «прекрасно организованное меньшинство» (около 100 тыс. человек), а прочность установленного ими режима объяснял их «железной дисциплиной». В итоге новый институт смог обеспечить эффективную «территориальную власть» и сильное влияние за границей. Социалистическая система заняла примерно одну четвертую часть суши.

Но уже из 1960-х годов Бродель предвидел неизбежность будущих перемен и предсказывал, что СССР сохранится только в том случае, если иначе, чем США и Западная Европа, воспользуется плодами индустриальной революции (материального благосостояния достигнет, но «вне принятых “буржуазным” Западом норм»).

Опираясь на эту цитату, скажу несколько слов «от первого лица»: лично для меня крах КПСС и Советского Союза объясняется не попаданием в ловушку общества потребления вообще, а именно отказом от соперничества с США и Западной Европой, неважно, под каким соусом. Наш жест был не лишен благородства, но, как мы видим сегодня, противников отказ России от «коммунизма» нисколько не умиротворил.

Но с точки зрения нашей внутренней политики после переходного периода 1990-х оказалось, к счастью для страны (ужавшейся, но оставшейся самый большой в мире), что компартия все-таки оставила после себя общенациональный институт управленческого класса. Хотя и в рыхлом до поры состоянии. Им (со временем) оказалась бюрократия.

Между тем 30 лет назад госаппарат на серьезные роли мало кто рассматривал. Государство-то зачастую не считалось ценностью. Будущее связывали кто с возвращением коммунистов, кто с буржуазными реформаторами.

Но в реальности наилучшим образом сохранившимся и, наверное, единственным на период конца 1990-х общенациональным институтом (посреди многочисленных, как тогда любили говорить, «кланов») была ФСБ. Логично, что новый президент и стал выходцем из этого института. Он и «наэлектризовал» аппарат управления так, что тот повысил свой институциональный статус.

По факту бюрократия, как рабочий класс у Маркса, начала осознавать свою историческую роль (то есть перестала быть «классом в себе»), следствием чего и можно считать формирование и укрепление партии «Единая Россия». Как за партию — функцию сегодняшнего общенационального института, за «Единую Россию» и будет разумным проголосовать на выборах 18‒20 сентября.

А что же другие партии? И вообще, как все это стыкуется с многопартийностью? С двухпартийной системой в некоторых странах? У них там по нескольку «общенациональных институтов»?

Да где как, наверное. Мы не должны поднимать до ранга универсальной типологии черты политических культур отдельных стран или даже групп стран, проявляющиеся в тот или иной период.

У нас издавна принято ориентироваться на западные (евроатлантические) примеры. А Китай, скажем, взял за образец типологию стран социалистического выбора второй половины XX века. То есть нашу модель, от которой мы потом отказались. И успешно на данном историческом отрезке ее применяет.

Сквозь двухпартийную систему США все более проступают контуры новой гражданской войны. Вообще же, США — торговая республика и базовый институт там — капитал. Он, как известно, стремится к монополии и на национальном уровне ее завоевал. Но на его почве и впрямь хорошо приживаются внешние формы политической борьбы (между капиталистическими фракциями, как при конкуренции между фирмами). А вот если надо, скажем, всерьез воевать, эта система подходит плохо.

Нет двухпартийной системы во Франции, как нет там и четкой смены партий у власти. Устойчивые партии есть, но чуть ли не под каждые выборы складывается победоносная центристская коалиция с тем или иным уклоном, очевидно и суммирующая интересы общенациональной институциональной базы.

В оккупированных американцами ФРГ силы чуть левее и правее центра уже не один избирательный цикл формируют общее для них правительство «большой коалиции» («семафор» при участии «зеленых» и пр.).

В Великобритании монархия. Принято считать, что король «царствует, он не правит». А, почему, собственно, так считается? Действительно, в ходе серии пертурбаций (среди которых высадка в Британии иностранного экспедиционного корпуса и занятие трона голландским принцем Вильгельмом, почему-то всерьез именуемая англичанами «Славной революцией») прерогативы короны были ограничены и урезались впоследствии. Но эти прерогативы существуют, и даже в своей явной части они побольше, чем у действительно декоративных президентов в ряде парламентских республик. А много ли известно о неявных полномочиях?

В Европе вообще целая дюжина монархий (две их них — выборные, в Ватикане и Андорре) и множество аристократии. Это «просто так»? Тема глубокая и интересная. Но, говоря простым языком, «просто так ничего не бывает». Тем более при широком распространении на столь серьезных уровнях.

Возвращаясь к нам, посмотрим на институциональную базу некоторых партий. Коммунисты: когда-то были общенациональным институтом, и управленцы на всех уровнях были членами партии. Теперь это не так, и можно констатировать, что избиратель у партии есть, но институциональной базы нет. Возможно, ее можно было бы постараться обрести в лице рабочего класса, но пока партия остается в том качестве, какое сложилось.

И «Новые люди». Это очень интересная политическая новация, претендующая на выражение интересов экономически активного слоя. В классических терминах — буржуазии. В качестве избирателя эта партия обращает акцентированное внимание на «буржуазию» совсем мелкую, но зато массовую: самозанятых, фрилансеров (по-старому — «людей свободных профессий»), стартаперов.

Известный историк Эрик Хобсбаум, характеризуя политическую ситуацию в Европе на середину XIX века, замечал, что только после революционных событий 1848 года буржуазия решилась прийти к власти. Наблюдение тем более ценное, если учесть, что этот историк — марксист, а, по Марксу, буржуазия рвалась к власти изо всех сил. Но то был тезис, скорее всего, политический. А с научной точки зрения капитализм еще только набирал силу и буржуазия только начинала выдвигаться в своих странах на уровень общенационального института.

У нас в стране частная, капиталистическая экономика занимает ныне довольно-таки широкую, но все-таки нишу. Свою нишу занимает (и, будем надеяться, займет по итогам предстоящих выборов) и партия «Новые люди».

А возвращаясь к ЕР, напомним пункт о «стремлении к доминированию». Не будь СВО, можно было бы пошутить, что «хоть кто-то у нас в стране, столь обширной и потому несколько вальяжной, к чему-то стремится». Но сейчас не до шуток, и вальяжность слетела. Мы стремимся победить в противостоянии с Западом, бросившим нам вызов.

По поводу «доминирования» (конституционного большинства в Думе и стремления к повсеместному первенству в выборных органах) можно сказать, что это естественно для общенационального института такой природы, каким является федеральная и иже с ней бюрократия.

Тут может, правда, возникнуть ощущение безысходности. Мол, несменяемая доминирующая сила, и деваться некуда, она в исполнительной власти, где на обращения пишутся умело составленные отписки, она же в парламенте…

Но есть и такой аспект. Бюрократия — корпорация, как известно, закрытая. Политическая партия бюрократии — это если и не прецедентный случай, то, несомненно, очень редкий.

И вот бюрократия приоткрывается. Идет на контакт, взаимодействует с народом, причем в ситуациях, когда не отмахнешься: выборы, прием депутатами избирателей, встречи в регионах. По логике, у этой ситуации есть потенциал развития в серьезную политическую жизнь. В дальнейшем, не исключено, сформируется диалектическая система двух институтов и, соответственно, ротирующихся основных партий.