Первый контур — суверенный. Это критическая инфраструктура, замкнутые технологические циклы, регулирование, нацеленное на защиту от внешних ударов (вплоть до физической безопасности объектов). Второй контур — международный. Он более открыт, здесь мы работаем с дружественными юрисдикциями, формируем правила игры вместе с партнерами, а не диктуем их. Этот принцип уже работал в России — у Национальной системы платежных карт (НСПК).

Урок НСПК

АО НСПК было создано в 2014 году, когда на нашем рынке еще работали международные платежные системы. Обработка операций по картам «Мир» за границей страны велась через специально выбранные зарубежные расчетные банки — их корсчета служили клиринговой прослойкой. Дело в том, что Банк России не имеет права открывать счета за рубежом. Поэтому схема опиралась на банки-посредники. Она успешно функционировала до нынешних, более жестких санкций, однако не выдержала скоординированных атак на эту международную периферию — после веерного отключения банков в феврале 2024 года и попадания НСПК в SDN List. И внешний контур рухнул. Главная проблема оказалась в политической зависимости партнеров. Если турецкий или казахстанский банк боится вторичных санкций со стороны США, он не будет работать с Россией никак — хоть через блокчейн, хоть через закрытые каналы. И будущая платформа BRICS Bridge (о ней мы пишем ниже) тоже будет публичной и известной Западу. Поэтому угроза вторичных санкций останется. Технологии не лечат геополитику полностью, это надо учитывать. В то же время «второй контур» НСПК и сегодня продолжает работу, но уже с дружественными юрисдикциями (Куба, Беларусь и др.).

Цифровой рубль: реестровая ловушка

Проект цифрового рубля (ЦР) лучше всего иллюстрирует проблему одноконтурного мышления. Платформа ЦБ построена по реестровой модели (account-based). Деньги не покидают периметр регулятора. По сути, цифровой рубль — это «усиленный» безнал. Удобно для внутреннего контроля. Но малопригодно для внешнего мира.

Иностранный банк, открывающий кошелек на платформе ЦБ (даже если каким-то образом преодолены юридические ограничения по открытию счетов зарубежных контрагентов), становится клиентом российского регулятора. Любая транзакция идет через расчетный узел ЦБ. В текущих условиях это сразу подводит контрагента под вторичные санкции США и ЕС. Добровольцев будет немного.

Хотя возможны двусторонние коридоры с Беларусью, Ираном и другими странами, где санкционные риски ниже благодаря специальным межбанковским соглашениям и прослойке из расчетных банков. Но универсального решения пока нет.

Есть и технологическая альтернатива — токеновая модель (token-based). Вы передаете файл-токен, и для передачи не нужно каждый раз «звонить» в ЦБ. Такой рубль можно отправить за границу офлайн, без запроса к платформе. Проблема в другом: что с ним там делать? Иностранный банк должен его принять и обменять на свои деньги. А для этого ему все равно нужны доверительные отношения с российским контрагентом — и снова упираемся в санкционные риски.

Вывод: цифровой рубль в его текущем виде — отличный инструмент для бюджета, соцвыплат и смарт-контрактов внутри России. Но «вывезти» его за границу без специального моста не получится.

Мост важнее, чем формат рубля

Трансграничные расчеты с цифровым рублем возможны только через интеграционную платформу (bridge) — цифровой мост, связывающий блокчейн-платформы двух центробанков. Например, российский цифровой рубль (реестровый) и китайский цифровой юань (также реестровый) обмениваются на мосту с двойной записью в обоих реестрах.

Да, здесь остаются весомые риски вторичных санкций, но все же Китай с высокой вероятностью эти риски примет — как фундамент для собственной независимой финансовой архитектуры, позволяющей проводить платежи в обход SWIFT.

Здесь мост — элемент «двухконтурности». Сценарий его создания может выглядеть следующим образом.

Создается консорциум центробанков БРИКС, и разработка моста начинается под эгидой Индии (председатель в 2026 году) или России. Сроки реализации проекта — три–пять лет при наличии политической воли. В числе участников проекта даже правительства стран, если дело доходит до постановки целей и принятия решений верхнего уровня. Технические исполнители — профессиональные команды и компании, организованные по типу НСПК (по одной команде от каждой страны-участницы).

Плюсы всего проекта: легитимность, единые для всех правила. Весомый минус: длительные согласования.

Реалистичный сценарий будущего даже не единый «мост БРИКС», а система совместимых протоколов с «произвольной связностью»

Есть и риски: Китай вряд ли поддержит идею нового моста, поскольку уже имеет собственную платформу mBridge с объемом транзакций более 55 млрд долларов, где на долю цифрового юаня приходится около 95%. Пекин, вероятно, будет приглашать присоединяться к своей платформе, а не создавать ей альтернативу.

Индия, хотя и рекомендовала включить соединение национальных цифровых валют центральных банков (CBDC) в официальную повестку саммита-2026, ведет переговоры с Евросоюзом о CBDC-сотрудничестве в рамках соглашения о свободной торговле.

ОАЭ, как участник mBridge и технологический хаб, скорее всего, будут балансировать: они ценят все интеграционные проекты, но никогда не ставили задачу системной дедолларизации.

Важно: без «второго контура» и концепции моста наш цифровой рубль так и останется удобной, но чисто внутренней вещью.

Исламский банкинг: не только «зеленые щупальца»

Проект исламского банкинга (партнерского финансирования) также иллюстрирует конфликт «внутреннее vs внешнее». Эксперимент идет с сентября 2023 года. Идея: финансирование без процентов (риба), зато с разделением прибыли и убытков. Это востребовано не только мусульманами — многие православные тоже не в восторге от кредитов под 20–30%. Но есть два нюанса.

Первый — социальный. Любые нововведения с религиозной атрибутикой в банках требуют деликатности. Хотя в десятках неисламских стран (Великобритания, Люксембург, Сингапур) исламские окна работают без заметного напряжения — при грамотной коммуникации и добровольности.

Второй нюанс — управленческий. Классический исламский банкинг предполагает создание шариатских комитетов, которые контролируют сделки и одобряют продукты. Эти комитеты часто опираются на зарубежные стандарты и авторитеты. Согласится ли Банк России на появление в российских банках «зеленых щупалец» из-за рубежа?

Важное уточнение: шариатский контроль не обязательно означает потерю суверенитета. Россия, вероятно, сможет утвердить собственные национальные стандарты партнерского финансирования — с участием отечественных юристов — и добиться их признания в странах Залива через двусторонние соглашения. Тогда внешние шариатские советы становятся консультантами, а не диктующим органом.

Кадры и планы

Можно построить дата-центры, написать код под ГОСТ, принять десятки законов. Но без людей, мыслящих на стыке санкционного права, распределенных реестров и риск-менеджмента, все останется набором дорогостоящих элементов.

Нужна новая профессия — финансовый архитектор. Он понимает регуляторику, технологические стеки и геополитические риски. Он знает, как спроектировать мост между реестровым рублем и токеновым модулем. Он понимает, почему шариатский комитет — это риск и как его минимизировать.

Сегодня перед ЦБ и финансовыми властями стоят три выбора.

Первый — институциональный. Где пройдет граница между регулятором и рынком после запуска цифрового рубля в сентябре 2026 года? Останется ли ЦБ арбитром или станет оператором «последней мили»? Если регулятор начнет напрямую блокировать транзакции граждан, банки в развитие темы начнут превентивно блокировать все подозрительное — ожидаем коллапс малого бизнеса и социальных выплат.

Второй — архитектурный для цифрового рубля. Останется ли цифровой рубль «усиленным безналом» с двухстадийным офлайном (сначала платишь, потом подтверждаешь онлайн) или Россия решится на токеновую модель с настоящим офлайном? Сможет ли она предложить дружественным странам гибкий инструмент, который работает даже там, где нет доверия к российскому регулятору?

Третий — технологический для международных расчетов. Когда и на какой основе создавать мостовой блокчейн с партнерами по БРИКС? Позиции ключевых игроков (Китай, Индия, ОАЭ) различаются, и от этого зависит, как они отреагируют на российские инициативы.

Но медлить с выбором архитектуры нельзя. Переход к двухконтурной архитектуре требует отказа от классического долгосрочного планирования, многие проблемы перехода требуют срочного решения.

Если к концу 2026 года мы не определимся с моделью моста, Россия рискует остаться в роли догоняющего на чужих платформах. Возможно, реалистичный сценарий будущего — даже не единый «мост БРИКС», а система совместимых протоколов с «произвольной связностью» (это когда каждый участник может взаимодействовать с каждым независимо от остальных). Тогда Россия могла бы подключиться и к mBridge, и к индийскому проекту, постепенно формируя общие стандарты. Такая архитектура технологически реальна и отвечает интересам всех участников.